Театр. «У жизни всегда две стороны»

Идею побеседовать с артистом подсказали мне эти три знаменательные даты. Наверное, каждый человек в такое время подводит свои личные итоги.

На встречу с артистом мы с фотокором Костей Толоконниковым пришли в Камерный заранее, чтоб не опоздать. Попросили позвать Анатолия Гафаровича. Ждём. Тут откуда-то из кулуаров театра слышим строгий, но дружелюбный голос: «Хорошо, что они пришли пораньше…» И выходит он. Описывать, думаю, нет резона: вы его и так знаете. Проходим в зал, до спектакля ещё час, так что сцена - в нашем распоряжении. Ставим на неё два стула – для меня и для Абдулаева.

Двое на сцене – народный артист РФ Анатолий Абдулаев и наш корреспондент.
Фото Константина Толоконникова.

Внимательные карие глаза будто хотят прочесть в моих, много ли я знаю о нём, зачем пожаловала… Потом напряжение спадает, и начинается непринуждённый диалог, сквозь который едва слышны щелчки Костиной фотокамеры.

– Актёрство – это удивительная творческая профессия. Так считают все, кто им не занят. Но для самих актёров это, вероятно, просто рабочие будни, много шума из ничего. Так ли это?

– Конечно, для меня это обычная работа. Другое дело, что она связана с исследовательской деятельностью: изучением литературы, характера героя. Да и работа над ролью – это всегда копание – в себе и в людях. Думаю, актёр – это исследователь. Но и аккумулятор, который должен прежде что-то накопить, чтобы было что потом отдать. Вообще, любая профессия – это искусство, если выполнять работу качественно. Можно быть прекрасным плотником или столяром, из рук которого выходят настоящие произведения искусства. Так что моё мнение – с искусством связано всё.

– На сцене вы играете роли. А в жизни?

– В жизни - не роли, а ролевые ситуации: отец, муж, служащий. На работе и дома мы находимся в разных имиджах. Они-то и диктуют нам поведение. Актёр должен всё это понимать и исследовать для того, чтобы потом на сцене «протащить» через определённый образ. К тому же, если актер -вдумчивый, он обязательно «тянет» какую-то свою тему.

– Какова же ваша тема?

– Я не могу об этом говорить, это должен сказать зритель, глядя мои спектакли. А я могу лишь предположить. Но право давать качественную оценку – за зрителем. Ведь будет некорректно, если я стану себя хвалить в одном месте, а в другом – напротив, говорить, что я плохо играл. Это дело зрителя.

– Говорят, среда воспитывает человека. Какая среда воспитала вас?

– Моя семья – прежде всего та, в которой я рос пацаном, моя теперешняя семья, моя жена, с которой я уже прожил почти 45 лет.

– Но ведь и на сцену вы впервые вышли 45 лет назад…

– Может, чуть больше. Это весьма приблизительная дата. Я вышел на сцену Первого русского театра имени Волкова ещё студентом Ярославского театрального училища - играл служку, который отпевал Фёдора Волкова в одноимённом спектакле. А первая «роль со словами» у меня была на гастролях в спектакле Островского «Василиса Мелентьева», там я играл шута. Когда в 1962 году в Ярославле открылось театральное училище, я попал на первый курс, набранный и руководимый удивительным человеком со своим особенным режиссёрским стилем - Фирсом Шишигиным.

– Кого вы можете назвать первооткрывателем вашего таланта?

– Моим педагогом и учителем как раз и был художественный руководитель ярославского театра и театрального училища, народный артист СССР Фирс Ефимович Шишигин. К слову, также служивший режиссёром в нашем Воронежском драматическом театре имени Кольцова. И своё имя воронежский театр получил именно благодаря ему, после нашумевшей постановки «Алексей Кольцов». Здесь, в Воронеже, живёт сын Фирса Ефимовича, Владимир Фирсович, которому я передаю через «Коммуну» большой привет и поклон с благодарностью о его воспоминаниях об отце.

– Сейчас вы часто видите афиши со своим лицом. Какие испытываете ощущения?

– Кроме отвращения, никаких. (Смеётся.) Шучу. Ничего особенного, это привычно. Сердце не замирает, и душа в пятки не уходит. Это больше нравится моей двенадцатилетней внучке. А она, кстати, в свои годы уже стала победителем пары всероссийских фотоконкурсов.

– Современное телевидение – зло?

– Нет, это одно из главных СМИ. Другое дело – программы, которые там показывают. Их создатели просто дорвались до денег и потеряли всякие критерии. Вот и происходит опустошение человеческого вкуса и взаимоотношений, смещаются понятия совести и чести. Им бы Маяковского и его «Что такое хорошо и что такое плохо»…

– А как вы относитесь к гламуризации искусства?

– Как к гнуси. А как ещё? Мне это неприятно. Хотя, слава Богу, я лично к этому никакого отношения не имею. Если это происходит на телевидении, я могу переключить канал - и всё.

– До каких пределов может расти артист? Есть ли предел совершенству?

– Мне кажется, «крышки» нет. Разве что крышка гроба. Так - в любой профессии.

– Насколько реальная жизнь отличается от ролей?

– В принципе, на сцене всё должно быть несколько преувеличенно. Как говорил Маяковский, театр – это «увеличительное стекло, приближающее к нашему глазу самое важное и нужное». Сцена – это сгусток жизни, а не просто передача реальных событий. Ведь интересно наблюдать за тем, как человек поступает в необычных условиях. Чем и велик Шекспир – его герои проявляют себя в странных, необычных обстоятельствах.

– Чему учат вас ваши герои?

– Что-то от каждого остаётся как подарок. Как к днищу корабля прилипают ракушки, и потом оно ими постепенно обрастает, так и я. У многих это превращается в штампы. Это всегда печально. Потому к каждой роли нужно подходить заново. Учиться до самой смерти и думать о работе ежечасно. В противном случае ты – не артист.

– Роли, наверняка, помогают вам заново открывать себя. Какие черты вы в себе обнаружили?

– Я стал добрее, ощутил какую-то широту взаимоотношений с людьми. Бывает, перед тобой - отрицательный персонаж, но стоит поискать, где он по-настоящему добрый, в чём его рана, как я говорю - о чём он в подушку по ночам плачет, - и окажется, что он не так уж плох. Интересно посмотреть, что же у него за душой, пощупать его интересно. Потому что каждый человек глубок. Другое дело – он может не догадываться об этом. (Улыбается.) Любой человек – это планета.

– Постоянная смена спектаклей и ролей – это бесконечная суета. Не ощущали ли вы, меж тем, страха чего-то не успеть?

– Наверное, я в этом смысле счастливый человек. У меня всегда оставалось много работы, и я никогда не страдал от незанятости. Если не репетиции, то написание «капустников» с моим другом Александром Георгиевичем Тарасенко. Я считаю, что человек не должен простаивать. Но при том страха не успеть никогда не было.

– Какое событие вы считаете зенитом своей карьеры? Или, может, он ещё не наступил?

– Надеюсь, что ещё нет. (Смеётся.) Критики отмечали спектакль «Дядюшкин сон», за исполнение роли в котором я стал дипломантом Высшей национальной театральной премии «Золотая маска» в 2000 году. Хвалят «Обломoff» - за него был признан лучшим наш актёрский дуэт с Камилем Тукаевым в конце октября 2009-го в Омске. Много говорили о прошедшем полтора года назад Международном театральном фестивале «Радуга» в Санкт-Петербурге, где меня отметили за лучшую мужскую роль второго плана.

– Не думали ли вовсе оставить профессию?

– Никогда. Даже в кризисные времена, тяжёлые перестроечные всё равно зарабатывал этим. Я и сам ставил спектакли, но, несмотря ни на что, актёрскую деятельность оставлять даже и не мыслил.

– Чем живёте: прошлым, настоящим или будущим?

– Настоящим! Потому что прошлым – не интересно.

– А как же опыт?

– Опыт – это когда человек считает себя неопытным.

– Из разряда: я знаю только то, что ничего не знаю, как у Сенеки?

– Да, это, наверное, и есть применение опыта.

– Когда всё хорошо, говорят, это дар судьбы…

– Всё хорошо не бывает. У жизни всегда две стороны. Всегда. И жизнь, и слёзы, и любовь – всё вперемешку.

– Счастье временно?

– Счастье – это миг! Когда мы с коллегой, будучи на гастролях, покупали жёнам в подарок ювелирные украшения, он сказал: «А мне в глаза ей интересно посмотреть, когда она это увидит!» Так что счастье – это миг!

– А продлить как?

– Никак. А разве можно продлить миг?..