Культура
«Северное сияние» писателя из Березовки
10.01.2005 09:30
Регулярно звучавшие по Московскому радио очерки о родной Березовке Аннинского района писателя Валентина Люкова слушать было интересно. Чувствовалось, что Люков хорошо знает сельскую жизнь, любит землю, с глубоким уважением относится к труженикам деревни. В каждом человеке писатель умел найти много привлекательного и интересного. Откуда же берет начало писательская дорога Валентина Люкова?
С творчеством писателя Валентина Люкова я впервые ознакомился слушая передачи Московского радио. Его очерки о родной Березовке Аннинского района, о людях села было интересно слушать. Сразу чувствовалось, что он хорошо знает сельскую жизнь, любит землю, с глубоким уважением относится к труженикам деревни. В каждом человеке писатель умел найти много привлекательного и интересного.
Откуда же берет начало писательская дорога Валентина Люкова?
Он родился в Нащекино, потом его семья переехала в Березовку, о которой другой аннинский поэт Арсений Кузнецов писал:
Березовкой село назвали предки,
Где я родился, беспокойно рос.
Хотя березы и встречались редко, –
В селе почти что не было берез…
Детские годы были трудные. Шла Отечественная война. Отец и два брата воевали. А на руках матери оставалось еще двое детей. Не во что обуться, не во что одеться, порой и на стол нечего подать. Валентин, как и другие его сверстники, наравне со взрослыми убирал сено, сажал и рыл картошку, отгружал хлеб.
Но каким бы трудным ни было детство, оно всегда вспоминается с радостью. Ну что может заменить мальчишкам костер, разведенный на поляне? Валентин с друзьями так и делал. Разводили костер, пекли картошку. А всевозможным рассказам не было конца. Интереснее всех говорил Валентин. Он умел увлекательно, живо поведать обо всем увиденном. Мне кажется, что уже в те далекие годы в устных рассказах впечатлительного мальчишки были зачатки творчества, конечно, еще не осознанного. Ведь недаром замечательный французский писатель Сент-Экзюпери писал: «Все мы вышли из детства…»
Так вот об умении рассказывать. Забегая вперед, скажу. Впоследствии, приезжая каждый год в родное село из Москвы, Валентин обязательно заходил в школу. Ему предоставляли время, и он увлекательно рассказывал – заслушаешься! Как специальный корреспондент «Советской России», «Сельской жизни», Центрального радио он побывал во многих местах нашей необъятной Родины. И впечатлений у него, конечно, всегда было уйма.
А теперь вернемся к юности писателя. В Березовской средней школе любознательного паренька заметил учитель Борис Алексеевич Руднев, тонкий знаток литературы и родной природы. Школьник и учитель стали большими друзьями. Борис Алексеевич учил подростка по-настоящему разбираться в литературе, учил видеть красоту в природе. От учителя и передалась мальчишке неутомимая жажда свиданий с поэзией лесных дубрав и степных просторов, с неуемным ветром дальних странствий.
Окончены десять классов. Валентин и его брат Алексей поступают в пограничное училище. Три года кропотливой и трудной учебы. Политическая, строевая, огневая, специальная. десятки самых различных дисциплин. Тревоги, учения, песни на привале. Словом, жизнь, полная романтики.
– Куда думаешь ехать? – спросили Валентина при распределении. – Как отличник имеешь право выбора.
– Нет, от этого права отказываюсь, направьте, пожалуйста, с братом на самую отдаленную заставу.
Их отправили на Дальний Восток.
Здесь, на дальнем пограничье, креп и мужал характер молодого офицера. Романтики хватало через край. Интересные люди, суровая природа. Настороженная тишь тайги, пологие склоны сопок, кусты краснотала, залив. Богатые впечатления давали много пищи для размышлений. Валентин взялся за перо. Первый его рассказ появился в журнале «Пограничник».
Демобилизовавшись из армии, В.Люков решает серьезно заняться литературным творчеством. В соавторстве с писателем Ю.Пановым он пишет роман «Дорогу осилит идущий», который был принят к печати. В этот же период Валентин поступает на сценарный факультет Всесоюзного института кинематографии. Интересные лекции, беседы о мастерстве, раздумья над прочитанными книгами, «смутная» пора сессий – все было в незабываемые студенческие годы. Валентин много читает, много пишет.
В 1963 году в издательстве «Советская Россия» выходит книга «Если полюбит земля». Главный ее герой, Алексей, приезжает на целину, становится одним из лучших трактористов, потом бригадиром тракторной бригады. Бегут, наполненные заботами, дни. И вдруг – несчастье. Спасая товарища, он потерял руку. Что делать? Неужели больше не удастся сесть за руль? Но Алексей Мелевич находит в себе силы, чтобы вновь оседлать «стального коня».
Книги В.Люкова (многие написаны в соавторстве с Ю.Пановым) «населены» интересными людьми. Вот герой документальной повести «У подножия радуги» – Николай Иванович Борисов. Сильная воля, громадная выдержка и самообладание помогли ему, раненому, выбраться из окружения и стать партизаном.
«Зарево над юностью» – так называется одна из последних повестей нашего земляка. Она посвящается юношам и девушкам комсомольского подполья.
Писатель оперативно выполнял задания редакций «Советской России» и «Сельской жизни». Как специальный корреспондент он особенно любил ездить на Дальний Восток, Камчатку, Сахалин. Обычно писал о простых людях. Писал литературным лаконичным языком. Он умел во внешне незаметном, обыкновенном открыть и показать настоящий характер человека. В 1967 году он, приехав из Москвы в Анну, зашел к нам в редакцию и предложил напечатать свою новеллу об оленеводах Камчатки. Но своевременно мы ее тогда не опубликовали. А недавно, роясь в своих архивах, я нашел ее. Новелла «Северное сияние» продолжает биографию писателя В.И.Люкова. Вот она, в небольшом сокращении.
…Два пастуха-оленевода сидят у костра. Один стар, мал ростом, с лицом, еле проглядывающим из малахая. Он сидит прямо на снегу, уткнув жиденькую бороденку в воротник кухлянки. Сидит недвижимо, в каком-то отрешенном оцепенении. Кухлянка и малахай его расшиты разноцветным стеклярусом. Бисеринки переливаются и мерцают в свете костра, будто звездочки, упавшие с неба. Старый Кичелхот знает, что жизнь его подходит к концу, и потому всегда одевается как на праздник. Кто знает, где его подстерегает смерть? Много раз ему советовали идти на отдых, но разве он не настоящий коряк, чтобы бросить тундру и стада оленей? Нет! В тундре он встретит свой последний час!
Напротив старика сидит его внук – крепкий, широкоплечий парень. Помешивая длинной палкой угли в костре, он тоже молчит, не желая нарушать медленные думы деда.
Тяжело и гулко шумит Берингово море. Берега его, правда, не видно, он закрыт невысокой скалистой грядой, но грохот чувствуется совсем рядом.
Небо над костром сырое, лохматое. Того и гляди повалит снег. А потом подует северный ветер и начнется пурга. Злая. Студеная. Бесконечная. Худо тогда будет и человеку, и оленю. Но не об этом думают сейчас сидящие у костра. Не потому молчат.
Но вот старик открывает заиндевевшие веки и поднимает руку, как бы прося внимания и тишины, которых и без того достаточно.
– Однако бросай ты это занятие, Алешка, – растягивая фразу, говорит он. – Толк какой будет? Никакой. Зря время губил. Зря… – голос старика слаб и доносится словно из спального мешка, лежавшего рядом с костром, у ног Кичелхота.
– Будет толк! – не поднимая головы и не переставая ворошить угли, отвечает Алексей. – Вот уезду в город, выучусь – тогда посмотришь…
– Никакой толку не будет, – продолжает старик. – Сколько ты этих холстов замарал, толк где? Не твое это дело. Главное дело коряка – олени. Я очень долго живу, однако не слыхал, чтобы коряк рисовал. Солдатский нож коряк делал, для охоты делал. Хороший нарта коряк делал, на выставку в Москву посылал. Кухлянку, малахай коряк шил. Соболей коряк промышлял, американам за спирт продавал… Теперь американа нет, все наше, не ленись. А ты что затеял? Картин на холсте коряк никогда не делал, нет!
– Когда-нибудь должен делать, – настойчиво возразил Алексей.
– Однако не ты. Тебе оленя надо по тундре водить.
– Разве я не вожу?
– Водишь, да не так, вижу… Однако пурга начинается, – без всякой связи с предыдущим замечает старик и снова надолго умолкает.
Уже не метель, а сизые клокастые вихри мечутся между ними. Иногда они достигают такой силы, что собеседники не видят друг друга, но продолжают сидеть на своих местах. Пламя костра прижимается к земле, растекается бледной голубоватой лужицей у ног Алексея. Изредка ему даже удается выпрямиться, но ветер срывает верх языка, и оторванные от корня охлопки огня стремительно улетают в белый густеющий сумрак. Алексей с сожалением провожает их коротким взглядом и с горечью думает:
«Вот так и в жизни: оторвался от своих и улетел неизвестно куда. Может быть, я и впрямь взялся не за свое дело? Рисую с живого оленя, а на холсте он мертвый. Это замечает даже дед. Может, действительно бросать?…»
– Однако будем спать, теперь и за сутки не утихнет, – говорит старик и вытягивает из-под снега спальный мешок.
Алексей забирается в свой, туго затягивает шнуровку и закрывает глаза. Но может ли он уснуть сейчас, когда затронуты самые больные струны его души, разбужена давняя мечта и ее постоянная спутница – горечь сомнений! Через пять минут он уже не слышит шороха снега по кухлянке – занесло. Становится тепло и уютно. «Не ушли бы олени, – мелькает мысль, но Алексей успокаивается: никогда не уходили». Дед умел так работать со стадом, что ему завидовали лучшие пастухи тундры. Алексею стало жаль старого Кигелхота. Добрый старик! Когда он узнал, что Алексей хочет поступить в художественное училище, разом сник и состарился. В тот же день облачился во все новое, считая свои последние шаги по этой холодной и неуютной для постороннего человека земле. Сначала тяжко вздыхал, потом стал отговаривать.
Незаметно мысли Алексея переменились. Он увидел себя совсем маленьким, в юрте родителей. Двенадцать человек спят на оленьих шкурах. Тяжелый запах, отстоявшийся, окрепший за многие годы, еще с тех пор, когда его, Алексея, не было на свете. Слепая бабка, тяжело больные отец и мать. Дед, как всегда, в тундре. Каждое лето, когда кончались занятия в школе, Алексея отвозили к деду. Это были лучшие месяцы в жизни. Воображение поражало огромное, в несколько тысяч голов, оленье стадо. Свежий, пахнущий родником ветер, приправленный примесью болотной тундры, приятно щекочет ноздри. А сам Алексей сидит около юрты с блокнотом и рисует все, что видит вокруг.
Дед не мешает его занятиям, иногда даже одобрительно покрякивает, если у Алексея получится удачно. За лето набиралось несколько блокнотов с четко схваченными головами оленей, с кустами кедрача на скалистых отрогах, с кочковатыми серыми равнинами.
Любовь к рисованию привил Алексею русский учитель Андрей Степанович, который вел этот предмет в их школе. На всех школьных выставках Алексей всегда занимал первое место. Его рисунки печатались даже в столичных детских журналах. И вот теперь, когда он стал работать маслом, все куда-то пропало. Многим его картины нравятся и сейчас, но не самому ему. Какая-то скованность, застылость появились в его работах. Исчезли легкость и простота, мазки ложились на холст тяжеловесно и аляповато. Нет, видно, самого ему не справиться с красками, не отыскать ту их, неповторимую игру, которая отличает подлинное искусство от стандартных, неграмотных. Эх, был бы жив добрый Андрей Степанович! Он подсказал бы, поправил… Чего не хватает его картинам, чего? Взять хотя бы последнюю – «Новую тундру». Пятнадцать вариантов написано, и ни один не годится…
Алексей не знал, сколько часов проспал под снегом. Прислушался: пурга утихла. Вылез из сугроба, откопал деда. Старый Кичгелхот безмятежно спал.
Алексей не стал его будить и огляделся. Олени уже поднялись и разгребали копытами неглубокий снег. Алексей запрокинул голову и едва не захлебнулся от нахлынувшего восторга. Над ними было неизмеримо голубое небо, проклепанное тысячами и миллионами ослепительно ярких звезд. Он и раньше любовался ими, но сегодня они были какие-то иные, необычно звонкие, лучистые и без малейшего мерцания.
Алексей глянул на тундру. Она светилась.
Долго стоял Алексей, завороженный волшебным видением, испытывая властное, восторженное чувство радости. Вдруг он громко вскрикнул и побежал к морю. На гребне скалы он остановился. Море рокотало внизу, у него под ногами, и тоже светилось добрым, ласковым светом до самого горизонта.
И вон там, далеко на севере, заструилось небо. Легкая белесая мгла зашевелилась, раздвинулась в стороны, образовав проем, и в этот проем хлынул свет непередаваемых красок, тонов и оттенков. Гигантские разноцветные пятна, перемешиваясь в воздухе, стремительно вытягивались в яркие полосы, за какие-нибудь полчаса слились в широкое колышущееся полотнище северного сияния…
Алексей огляделся. Вся тундра полыхала. Не удержался – крикнул:
– Нашел! Нашел… теперь я нарисую тундру!
Сбегая с нагорья, он еще издали увидел деда. Старик успел развести костер и стоял, опершись о палку, и тоже смотрел на полярную бахрому из красочного небесного шелка.
…Картина Алексея заняла первое место на выставке. Люди подолгу стояли около нее, любуясь северным сиянием, и никак не могли понять, как это удалось художнику-самоучке так выразительно передать дух и колорит камчатской земли.
Но Алексей не слышал похвал. На выставке его не было. Вместе с «помолодевшим» дедом, сменившим «парадную» кухлянку на обычную, он вел оленьи табуны дальше, в глубь тундры. Тундры, родившей его оленеводом и сделавшей художником.
…К сожалению, постоянное напряжение в работе, суровые сибирские условия повлияли на слабое здоровье Валентина Ивановича. Он тяжело заболел и вскоре скончался, прожив всего 45 лет. Но его книги и содержательные очерки, напечатанные в журнале «Крестьянка», газетах «Советская России» и «Сельская жизнь» интересны и нынешним поколениям читателей.
Анатолий СВИРИДОВ
