Общество
Человек-река
20.08.2013 09:37
Сегодня девять дней, как нет с нами Василия Пескова. В каждом возрасте он находил какие-то резервы. А их ему давала малая родина. В июне он вновь пошёл сна рыбалку с «топтухой», но не Усманку, а на реку Воронеж.
Сегодня девять дней, как нет с нами легендарного журналиста, лауреата Ленинской премии Василия Михайловича Пескова
Виктор СИЛИН
Лет семнадцать назад поехал я в Орлово за песнями. Не один, конечно, а с молодыми ребятами-фольклористами, студентами тогда ещё Воронежского института искусств.< Прознали они о трёх тамошних, преклонных уже лет, товарках-песенницах и решили сразу после занятий на оставшиеся полдня смотаться – благо, каких-то 35 неполных вёрст из Воронежа.
Орлово – село старинное. Собственно, селом оно стало позже, а изначально – городок, как Урыв, Костёнск, Ольшанск, Коротояк. Города-степняки, крепости на Белгородской засечной черте. И свой вестовой колокол имелся на тот случай, если непрошенные гости, татары и калмыки полезут (а лезли они исправно, «как черва») – чтобы весь люд на защиту поднять.
И посейчас осталась в Орлово некая стать: в той старинной, дородной постройке из выцветшего от времени и непогоды красного кирпича, в Богоявленской церкви, в улицах, достаточно широких и прямолинейных.
Так вот, собрались мы на дому у одной из трёх песенниц: за столом сидим, ребята колбасу выложили из пакета, бутылочку «красненького», старушки тоже засуетились – картошку рассыпчатую, огурчики - помидорчики грибочки солёные. И самогончику поставили. Всё чин-чинарём.
Зарумянились наши старушки и запели. Студенты со второго куплета начали подтягивать песню, всё в лад получается, голос к голосу. Бабушки изумлённо переглянулись, а когда закончили песню, то одна из них и спрашивает: «А вы откуда слова и мотив знаете?» «Так это ж наша профессия – старинные песни», - отвечают студенты. «Чудно как-то, - недоверчиво протянула одна в ответ. – С песней работают…»
Потом ещё много пели. А в промежутках за жизнь беседовали. Одна из них, та, у которой на плечи был накинут клетчатый полушалок, сказала: «А мы вот так и с Васей, когда он из Москвы наведывается, «выступаем». Он хорошо поёт».
- О каком Васе, собственно, речь? – уточнил кто-то из ребят.
- Ты что, телевизирь не глядишь? – удивились старушки.– Ну, наш Вася Песков, который в «Мире животных».
Тут всё стало на свои места.
- Так он тут рядом и жил, через огород их изба стояла. Могу и показать.
Мы чинно разом встали и, дождавшись, пока наша хозяйка наденет плюшевую жакетку (тогда их ещё носили в селе), повязалась полушалком и вступила в совсем новые глубокие галоши.
На дворе уже вечерил март.
Первые сумерки опускались вместе с ряднушкой запоздалых снежинок. На земле чернели большие проталины, а за ближним лугом угадывался размытый силуэт леса. И показалось мне тогда, что увиденная картина знакома до боли. «Март. Вчера небо и снег были синими. Сегодня опять по-зимнему кружится метель.
Опять облака и ветер. Но это уже не та сплошная пелена, что была две недели назад… Сдаёт зима. В затишье орут воробьи. На окне в бутылке расцвели красноватые прутики вербы».
Где это и когда мною читано? Беру с полки ту самую книгу «Шаги по росе», изданную в 1963 году в «Молодой гвардии», за которую Песков через год получит Ленинскую премию в тридцать четыре года от роду и единственный среди журналистов за всю историю СССР.
Листаю. Вот он этот самый очерк – «Баллада о топоре», о мастеровом человеке, который всю жизнь лодки ладил.
А жил он, можно сказать, не так уж и далеко от Орлово – в Чертовицком: «Каждое лето я еду в Чертовицкое. Брожу по лесным буеракам, ловлю рыбу… У села Чертовицкого своя слава. Где-нибудь на Дону, на Тихой Сосне, на Хопре или на болотистой Усманке встретится вам смоляная лёгкая, как вязовый листок, лодочка.
Чуть толкнёшь – стрелой летит. Ладная, красивая, лёгкая.
«Игрушка», - непременно скажете вы хозяину-рыбаку. «Из Чертовицкого пригнал! – ответит рыбак».
Говорят: Василий Михайлович весь мир изъездил. Это так: где он только ни был! Но ведь и в родной Воронежской области нет такого уголка, где бы Песков ни побывал. Да не раз, а порой и по нескольку, в той же Петропавловке, например, к местному фотокорреспонденту Александру Бровашову он за последние годы одиннадцать раз наведывался. «Наверное, Василий Михайлович во мне увидел дотошного природолюба, - говорит Бровашов.– Мы ведь с ним кого только не снимали: волков, филинов, лосей… А когда прознал, что у нас, в Петропавловском районе, есть своя песчаная пустыня – загорелся про этот необычный участок написать в своём «Окне в природу». Он иначе, как «петропавловская Сахара», место то и не называл».
В Острогожский район приезжал как раз за год до конца ХХ века. Там есть редчайший для всей Европы уголок – Грушевая Поляна называется, - где в лесном массиве в изобилии растут дички яблони и груши. Было там и специализированное хозяйство (было!..), работники которого занимались получением семян дичков, они шли на экспорт в ту же Европу.
Из семян выращивали саженцы, и на них прививали культурные сорта плодовых. Таким образом достигалась большая их устойчивость к болезням и перепадам температур. Всё это Песков досконально изучил и не переставал сетовать: «Да как же мы бесхозяйственны! Таким добром – и не можем распорядиться!»
И как всегда много фотографировал.
«Иной раз идём по лесу, - вспоминал писатель-острогожец Яков Фёдорович Кравченко, – а Песков возьмёт да запоёт. Со всех сторон деревья обступают, вот его песня, чтоб не заблудиться, высоко-высоко и поднималась…»
В Гороховку, на Дон, Песков ездил исправно. Помнится, осенью 2001 года, он как раз вернулся из командировки в Африку, как он сам тогда сказал, «поманили его зебры».
- По пути к вам по всему Подмосковью искал рябину с ягодами, нужен мне снимок для «Окна в природу», - говорил Песков лесничему из Гороховки Николаю Багринцеву. – И представляешь – не нашёл, говорят, что не уродилась она. А у вас здесь какие гроздья рябины красной! Помолчал и в задумчивости повторил: - Рябины красной… Здесь, по Дону, и до Вешенской можно было добраться.
Хотел Василий Михайлович в тот раз могиле Шолохова поклониться.
И вновь моя рука тянется к «Шагам по росе».
Читаю: «Едем над Доном. Задумчиво дремлют тёмные вербы, на крутом берегу полыхают подожжённые осенью клёны. Прямо у дороги горстями едим ежевику, а с десяток шагов в сторону – стая уток… Скрипят уключины невидимой лодки. Костёр. У огня паромщик в старой капитанской фуражке и подшитых валенках. Варит уху. «До Вёшек далеко?» – «Тут рядом». – Паромщик аппетитно облизывает ложку и, не зло ругая позднее время, а заодно и нас, пускает в ход нехитрый механизм переправы. Запоздалый топот лошади, рыбьи всплески. Дон. Шолоховские места. Звёзды над степью, тёмный берег, зелёная рябь возле бакена. Голос из темноты: «Вешенская. Ночевать будем!»
И в соседнем очерке «Осень в Вёшках» нахожу доподлинное свидетельство: «У Шолохова добрые, внимательные глаза. Он рассматривает привезённые ему в подарок фотографии, вспоминает путешествие за океан. Михаил Александрович работает над последними главами «Поднятой целины». «Работаю одновременно над несколькими главами. Одна мне особенно по душе. Пишу с радостью. Глава эта – о преданной и чистой, как родник, любви. Вам, молодым, важно будет прочесть это место в книге. На земле надо жить с хорошей и большой любовью…»
А уж сколько Песков в Воронежском заповеднике побывал – и сосчитать трудно. Началось вот с чего.
«Зима 1956 года была суровой, - вспоминал Песков. – И я написал заметку о мальчике со станции Графская, помогавшем выжить оленям – на лыжах по глубокому снегу приносил он в лес сено, буханки хлеба, овёс. С заметкой об этом зашел к Борису Ивановичу Стукалину (тогдашнему редактору «Молодого коммунара», а потом редактору «Коммуны» и министру печати СССР.
– В.С.): «Хочу послать в «Комсомолку». Можно?» Редактор внимательно прочёл мои шесть листков. «Хорошо написал. Неплохо бы и у нас напечатать. Но посылай. Ты молодой, надо расти».
Так началась его новая страница в биографии под названием «Комсомольская правда».
Как-то, когда «Комсомолку» уже язык не поворачивался называть «Комсомольской правдой», я спросил Пескова: «Газета ведь не та, далеко не та, что была раньше?..»
- Почему не ухожу? – пристально взглянул Василий Михайлович. – А ты знаешь, из-за читательских писем. Пишут: «После всей этой грязи и жуткой чернухи, что выливается на страницы газет, жить становится невмоготу. А откроешь «Окно в природу» - и жизнь кажется светлее»…
На этом снимке, сделанном Анатолием Костиным, Василий Песков в том возрасте, когда он ещё не носил фуражку
Нынешней весной Василий Михайлович приезжал в заповедник в очередной раз. Оказалось, что в последний.
Тогда у пары чёрных восточноевропейских бобров появился детёныш. Об этом в газетах писали. Писали и о том, что посмотреть на бобренка пожаловал сам Песков. Поинтересовался он у работников заповедника, сколько же на его родной Усманке, Ивнице и на реке Воронеж бобров обитает? Ему ответили: «По подсчетам натуралистов – 252 бобра».
Бабушки-певуньи нам многое тогда рассказали.
- Сестер он своих дюже любил. Наберёт яблок, напечёт их и чуток сахаром посыплет – дело-то после войны, где его, сахару, взять? – и девок угощает: «Что вам конфеты, это послаще и повкуснее будет». А и впрямь казалось, что слаще! Жили Песковы бедно, да как и все после войны. Вплоть до голодного сорок седьмого - в Орлово.
- Отец у них, Михал Семеныч, - продолжали орловские певуньи, - на железной дороге работал. Вставал, особенно по осени и зимой, в темень непроглядную, в четыре утра. А иначе как? До Тресвятской пешедралом, шесть километров, а там - поездом. Ни-ни опоздать, тогда за опоздание судили… Вот они и решили в Тресвятскую перебраться, поближе к отцовской работе. Купили не то что б завалюшку, но амбарчик какой-то. Потом только строиться начали.
Примолкли.
- Да-а… Вася, он особенный какой-то был, непохожий на других, - продолжила другая старушка-»фольклористка». – Он ещё сызмальства возьмет и уйдет в заросли-чащобы. И долго просидит. «Что ты там делал?» - спросит всполошившаяся мать. «Птиц сторожил, - ответит. – Спугнуть не хотел».
- А уж как Усманку любил! Он ведь многих своих сверстников и плавать научил. Со своим дружком, Петром Беляевым, так на речке и пропадал. А вообще, Вася добрый был. И красивый. На него многие девки заглядывались. С Петей они возрастали.
О том времени Беляев даже попытался кое-что записать:
«Я с Василием Михайловичем Песковым, для меня он просто Василий, провел вместе все своё детство и юношеские годы. До школы бегали на речку, по оврагам, лугам, бывало, что и по садам… Вместе и в начальной школе учились. Сидели за одной партой. В школе мы оба участвовали в художественной самодеятельности, хорошо рисовали, оформляли для класса, как тогда говорили, наглядную агитацию.
Потом – война. В классах холодище. Углы в комнатах покрывались льдом. Порой чернила застывали, и мы их отогревали своим дыханием.
Тетрадей не было, и приходилось писать на чем придется: на старых книгах меж строк, на каких-то пожелтевших листках… В войну нас эвакуировали подальше от Воронежа, а значит, подальше от фронта. Наша семья переехала в село Макарье, а семья Песковых – в Парткоммуну. Но связи наши не прекращались. Мы на лыжах ездили друг к другу.
Потом немцев отогнали от Воронежа, и мы вернулись по своим домам и вовсю помогали взрослым. Помнится, не раз с Васей ходили в лес, дрова заготовляли. Ох, и нелёгкое это занятие, скажу вам, нелёгкое: шесть километров до леса и три-четыре километра по лесу пройдешь, чтобы набрать сухих дров. И все это обратно на себе тащишь».
Бывал Пётр Сергеевич Беляев и в Москве у Пескова:
- Знаешь, я все удивлялся, - вспоминал он. - Как это ты, Вася, в однокомнатную квартиру умудрился столько книг вместить? Куда ни глянешь – кругом от пола до потолка шкафы, набитые книгами и фотографиями. На мой вопрос он только отшучивался. А вообще, как только он приезжает домой, в Орлово, увидит меня, то обязательно предложит: «Сгоняем на Усманку?» И с годами я понял, что там, в Москве, он как в командировке, а дома – он дома.
Золотой фонд души Василия Пескова – воспоминания детства, родной природы, времён года, мечта о «самой главной книге» - никогда не тускнел. Более того, был убежищем от всяких несуразностей, нелепостей и жизненных бед. Возраст не суживал в нем горизонты души, в каждом возрасте он находил какие-то резервы. А их ему давала его малая родина – Орлово и речка Усманка.
Через двадцать семь лет после того, как Песков написал свой знаменитый очерк «Речка моего детства», он скажет: «Закрыв глаза, я старался вспомнить что-то приятное из прожитого. И прошу верить, почти всегда всплывала в памяти милая Усманка. Я слышал плеск бобров в заповеднике, тарахтенье тележных колес на мосту, гвалт ребятишек на куплище, разговоры баб, пришедших в полдень доить коров. Но чаще всего вспоминалась мальчишечья рыбалка с «топтухой».
«Топтуха» - это такая большая плетеная корзина. И я в детстве, но на другой речке – на Тихой Сосне – с ребятами таким же орудием труда, подведя его осторожно к заросшему ивняком и камышом бережку, выпугивали – безудержно топтали ногами, поднимая жуть сколько ила, - ошалевшую рыбёшку прямо в снасть. Помню, как наш фотокорреспондент и друг юности Пескова Анатолий Митрофанович Костин не раз говорил: «Приехал Вася, тащит меня на рыбалку, а у меня радикулит. Но отказать не смогу…»
Кстати, самый знаменитый снимок Василия Михайловича, где он в пушистой шапке, а на груди его знаменитый фотоаппарат «Никон», - дело рук Костина.
И в нынешнем июне Песков вновь пошёл с друзьями на рыбалку с «топтухой». Но не на Усманку, а на реку Воронеж.
Вымокли, измаялись, и в итоге в корзинке оказалось всего-то пять малорослых щучат. И посему писал в «Комсомолке» Василий Михайлович следующее: «Сделав на память снимок с «топтухой», мы решили бросить якорь на берегу возле воды. Будем сидеть у костра – вспоминать, что было интересного на рыбалке…»
Львом Николаевичем Толстым сказано: «Люди – как реки». Вот и Василий Песков – человек-река. Река полноводная, чистая. И будут из неё люди черпать и черпать силы и житейскую мудрость.
И ещё. Василий Михайлович не раз говорил, что он счастливый человек: «Не боюсь повториться: это счастье – добывать свой хлеб любимым делом. То, чем занимаюсь всю жизнь, мне дорого и любимо. Без газеты я бы не смог…»
Источник: газета «Коммуна» № 120 (26142), 20.08.2013г.
Чтобы оставить комментарий, необходимо или .
