О чём писала «Коммуна»
«Только творчество и спасло меня…»
Анна Вадимовна ШАЛАГИНА родилась в 1959 году в Тамбове. Окончила теоретико-композиторский факультет Петрозаводского филиала Ленинградской консерватории. Начинала трудовую деятельность в Молодечненском музыкальном училище (Белоруссия). В «Коммуне» работала в начале 1990-х годов корреспондентом отдела культуры. Кандидат искусствоведения, доцент Воронежского института искусств, член Союза композиторов РФ. Автор книг «Музыкальная критика: перекресток науки и публицистики», «Территория творчества» (в соавторстве с Е.Трембовельским).
В 1967 году Дмитрий Шостакович писал: «Я прослушал следующие произведения Михаила Носырева:
1. Симфония.
2. Баллада о погибшем воине.
3. «Этого забыть нельзя».
Познакомился я также с заключением Оргтворческой комиссии Союза композиторов РСФСР, отказавшей тов. Носыреву в приеме в члены Союза советских композиторов.
С решением Оргтворческого комитета я не согласен.
М.И.Носырев, несомненно, одаренный композитор, достаточно профессионально подготовленный, поэтому прошу Секретариат СК РСФСР прослушать произведения М.И.Носырева.
Что касается меня, то я считаю, что М.И.Носырева следует принять в число членов СК».
Этот отзыв великий композитор дал в ответ на просьбу Михаила Носырева познакомиться с его музыкой. Симфония, о которой шла речь, не имела тогда дополнительного обозначения. Но это была уже симфония с номером – первая, после которой появились другие. Она была написана незадолго до того, как её услышал Шостакович – в 1965 году. И с неё начался путь композитора-симфониста, что потом и стало понятно всем и окончательно определено для себя самим Михаилом Носыревым – путь музыканта, мыслящего крупными общечеловеческими категориями, вечными двуединствами жизни и смерти, добра и мрака.
Был ли Носырев «начинающим» композитором, когда создавал свою первую симфонию, в его уже сорок один год? Когда ещё только впереди у него меня…» было рождение трёх симфоний, триады концертов для скрипки, виолончели и фортепиано с оркестром, квартетов, трёх балетов? История, кажется, приводит здесь тот редкий случай, когда композитор фактически начал своё творчество, будучи уже зрелым – не только потому, что ему уже было что сказать, но и потому, что он уже понимал, как надо сказать.
Взросление происходило не постепенным вхождением в возраст через радость постижения, столь естественную для юности. Оно врезалось в его жизнь и сознание вместе с войной и предательством. Он обманулся не только в надеждах – этот слом пережили многие во время войны, – но и в людях, которым доверял. И не минул лагерей, страшного их рокового десятилетия.
Его забрали по доносу с третьего курса консерватории, куда всего несколько лет назад приняли без экзаменов после окончания экстерном школы-десятилетки для особо одаренных детей. Мир раскололся надвое, одна действительность сменила другую. Хотя тогда невозможно было отличить действительность от недействительности; ему – молодому человеку – вдвойне. Он искал убежища от ирреальной и вместе с тем так остро осязаемой жизни, полной ужасов блокадного Ленинграда и лагерей – и находил их в мире, который сам создавал. Тогда, семнадцатилетним юношей, он фактически сформулировал для себя ту высшую задачу, к которой было устремлено все движение его творческой мысли. В своем дневнике он писал, что «задался целью выяснить сущность и подробные причины» своих мыслей и идеологии. Осознание того, что происходило вокруг него, «В России» – как было обозначено в заголовке дневника – и своего места в происходящем всегда для него было неизменным поиском художника, который каждый раз выстраивает для себя концепцию мира и проецирует её на музыкальное полотно.
«Только творчество и спасало меня», – не раз вспоминали эти слова Михаила Носырева его близкие. И нет сомнений, что так оно и было. Только самые страшные фантазии могут помочь нам представить, каким был мир окружавших его «реалий» в Воркутинском речлаге. И в это время композитор создает светлую лучезарную музыку «Прелестной сказки», романса, превращенного поэтом в симфоническую поэму. Это не было парадоксом, скорее – естественной реакцией отторжения, абсолютной невозможностью принять этот реальный мир. Только поэтому композитор и смог жить, сохраняя свою душу и свою веру.
Композитор Михаил Носырев.
Его музыка была настолько же странным документом той мрачной эпохи, насколько странно было видеть рядом с именем Римского-Корсакова, автора знаменитых «Основ оркестровки», – подпись какого-то «мл. лейтенанта» и штамп библиотеки Речлага МВД СССР.
Эта книга была там, в лагере, вместе с молодым музыкантом, была им востребована и, говоря на языке, понятном только им, лагерным канцеляристам, дозволена в личное пользование. Хотя из «личного пользования» Михаила Носырева вряд ли кому-то удалось бы изъять саму его личность. «Я не случайный человек в музыке, – писал он Шостаковичу, – музыка для меня – это вся моя жизнь».
Тогда, до шестьдесят пятого года, ему отказывали в приеме в Союз композиторов дважды, вменяемая причина – не окончил консерваторию. «Но не мог же я быть в лагере и одновременно учиться в консерватории. Не моя вина в этом», – как будто оправдывается он.
Те черно-белые, почти мистические контрасты, из которых складывалось начало жизни композитора, словно запрограммировали её и на будущее. Выстраивалась логическая – или алогичная? – цепь преодолений, которые повторялись уже с навязчивой периодичностью. Когда Михаил Носырев по вызову приехал из Сыктывкара в Воронежский музыкальный театр, на столе директора уже лежала телеграмма: «Вызов отменить». Будто жил он не благодаря чему-то, а вопреки. Путь, впрочем, типичный для многих художников. Действительно, несмотря на неотвязно преследовавшие его частицы «не» в общем потоке происходящих событий, музыка Михаила Носырева звучала, может быть, даже гораздо чаще, чем сочинения многих его коллег. И дело было отнюдь не в «счастливой судьбе» его произведений, на которую, впрочем, они могли бы с полным правом претендовать, а опять-таки в личности Михаила Носырева.
С начала работы его в оперном, а тогда, в 1958 году, ещё театре музыкальной комедии, через руки дирижера М.Носырева прошли сотни спектаклей. Многим он дирижировал бессменно в течение десятилетий: «Фауст», «Севильский цирюльник», «Лебединое озеро». Да почти все балеты шли на сцене театра под «единым руководством» его дирижерской палочки. Балетам Носырев отдавал свою любовь и предпочтение. Вероятно, причиной этого пристрастия являлась чисто инструментальная природа балетной музыки, очень близкая ему.
Знал инструменты досконально, в любой момент мог показать музыканту оркестра нужный штрих или нюанс, сам делал оркестровые переложения известных партитур, внося в них дополнительные, необходимые на его взгляд поправки. И – чем когда-то так поразил Максима Шостаковича и сразу же завоевал его расположение, переросшее потом в глубокое творческое взаимопонимание, – он мог дирижировать наизусть, не имея перед глазами партитуры.
Предопределенный природой инструментального мышления композитора, особый выбор жанров наблюдался не только в исполнительстве, но и в творчестве. Во-первых, это были также балеты. Написанные специально для театра, они имели полярные судьбы. Один из трёх – «Песнь торжествующей любви» – не сходил со сцены более двадцати лет. Другой – «Донская вольница» – так и не дождался своего премьерного часа, хотя уже в 1979 году в репертуарном плане театра значилось, что «балет находится в постановке», как значится он и в нынешнем году. Помимо балетов написаны ещё и концерты, и симфонии.
Отразилась ли жизненная трагедия композитора в его музыке? Несомненно. Трагизм мироощущения или присутствует явно, представая во всем своем откровении, как, скажем, во Второй, Четвертой симфониях, в виолончельном концерте, или имеет сдержанное, «засурдиненное» звучание, как в музыкальном воплощении тургеневской повести в балете «Песнь торжествующей любви». Но даже самые большие жизненные катаклизмы, достигающие в музыке предельных высот, трагических кульминаций, непременно имеют своим завершением выражение света, добра, что дает ощущение пусть не всегда их торжества, но и не смирения, не бессилия. И выглядит скорее как взгляд мудрого художника на мир уже с высоты своего познания.
Наверное, жить с чувством постоянного надрыва, боли невозможно, и сам композитор давно уже реабилитировал в своей душе и несправедливость, и жестокость – такие же вечные, как сам мир. Однако реабилитации для себя он так и не дождался. Внезапная смерть в 1981 году опередила её ровно на семь лет последним необратимым контрастом.
Анна ШАЛАГИНА.
«Коммуна», 28 мая 1998 года.
