Культура
Детство смотрится в оконце
22.04.2011 09:29
Приезд в Коршево писателя Фёдора Панфёрова остался в памяти земляков Егора Исаева как событие. «В конце 50-х я впервые встретился с Федором Ивановичем, - вспоминает поэт. – Произошло это в редакции журнала «Октябрь»...»
К 85-летию нашего земляка, Народного поэта России Егора Исаева
ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало в №№ 53-54, 55, 56
Полдомасово – есть Коршево
 |
| Писатель Фёдор Панфёров. |
Весной тридцатого года под Воронежем в Репном жил и работал над продолжением своего романа «Бруски» известный писатель Фёдор Панфёров. Заходил он и в редакцию «Коммуны». И кто-то из журналистов рассказал писателю о недавних событиях в Коршеве.
Панфёров тут же метнулся в село. Встречался с очевидцами этих трагических событий, записывал их рассказы. Многое впоследствии вошло в повествовательную ткань «Брусков». А в «Коммуне» появилась глава из романа, озаглавленная «События в Полдомасове», под таким названием писатель вывел Коршево. Многие участники событий угадываются с первых же фраз: вот Гришка Звенков, которого бандиты оглушили стулом. Когда он пришёл в себя, то увидел, как кулак Маркел Быков добивал коммунистов.
Колхозный бригадир Михаил Николаевич Пастухов через тридцать лет после того горестного погрома вспоминал: «Писатель под именем Гришки Звенкова вывел комсомольца Склярова. А Яшкой Чухляевым в книге назван не кто иной, как нашенский уголовник Семён Исаев…»
В третьей книге романа «Бруски» читаем:
«Вести о событиях в Полдомасове шли с разных сторон и были противоречивы. Одни утверждали, что полдомасовцы поднялись сплошняком, двинулись на соседние села, всколыхнули их и направились на Илим-город, намереваясь соединиться с полком Красной Армии и всем вместе пойти на Москву, чтобы там предъявить Совнаркому свои мужичьи требования. Говорили: во главе движения стали Плакущев, Илья Гурьянов, Петр Кульков.
Но Петра Кулькова Кирилл только вчера поздно вечером видел за шестьдесят километров от Полдомасова, на станции Нессельроде, и это одно уже опровергало первую версию.
Вскоре пришли новые вести, более похожие на правду: полдомасовцы действительно поднялись, разгромили колхозы, убили бывшего председателя колхоза Алешина, развели лошадей по домам, тем и ограничились, однако всюду на перекрестках дорог выставили дозоры – мужиков с кольями, вилами, решив никого не впускать и не выпускать из села, а во главе движения стал вовсе не Плакущев, и не Илья Гурьянов, и не Петр Кульков, а Яшка Чухляев.
– Этот откуда вынырнул? Шантрапа! Откуда, спрашиваю? – крикнул Кирилл, наступая на Шлёнку…»
На нескольких десятках страниц Фёдор Панфёров детально, со многими документальными подробностями описывает подлинные события в Коршеве, заменяя лишь настоящие имена на вымышленные, географические названия – на придуманные.
Приезд в Коршево известного писателя Фёдора Панфёрова остался в памяти земляков Егора Исаева как событие.
«В конце пятидесятых я впервые встретился с Федором Ивановичем, - вспоминает Егор Исаев. – Произошло это в редакции журнала «Октябрь», редактором которого на ту пору был Панфёров. Он тогда проявлял большую заботу о молодых и начинающих, всячески старался помочь подающим надежды. Помнится, таковых собралось нас в редакторском кабинете человек двенадцать. И среди них – поэты Николай Тряпкин, Сергей Викулов из Вологды, Евгений Евтушенко, я, конечно…
Панфёров слушал каждого из нас внимательно, иногда перебивал, уточнял, что ещё есть в запасе, в замыслах у того или иного автора. Когда подошла моя очередь, то я прочитал кое-что из будущей поэмы «Суд памяти». Фёдор Иванович сразу оживился и предложил мне напечатать поэму в «Октябре». На страницах журнала она впервые и появилась.
Как-то Панфёров попал в опалу. Кто-то донёс, что на предвыборном собрании, обращаясь к избирательницам, Фёдор Иванович сказал буквально следующее: «Дорогие женщины! В войну мы понесли неисчислимые потери, в том числе и в народонаселении. Поэтому обращаюсь к вам: рожайте детей, рожайте как можно больше! Понимаю, что на всех вас не хватит мужей: слишком много мужчин полегло на фронте. Но матерью можно стать и без мужа. Вы меня, надеюсь, хорошо понимаете. А что может быть прекраснее матери?! Рожайте детей, крепите нашу державу!»
В общем-то, Фёдор Иванович ничего особенного не сказал; и обращение его к женщинам-избирательницам было нормальным: как-то ведь нужно было восстанавливать народонаселение после такой ужасной войны. Но кому-то подобное высказывание показалось «попранием нравственных начал», и этот некто сообщил (читай: «донёс») куда следует. И Панфёрова стали «зажимать».
Вот в такое время я встретил писателя. И мне захотелось хоть как-то его поддержать, ободрить. Подошёл к нему.
- Федор Иванович, - обратился я к прозаику, - а на моей родине, в Воронежской области, о вас и по сей день помнят. И роман ваш «Бруски» не лежит на библиотечной полке, давно зачитан до дыр.
- Вы родом из Коршева? – удивился и оживился до этого находившийся в явно угнетённом состоянии писатель.
- Да, коршевской я.
- Конечно, помню всю ту жуткую трагедию весны тридцатого года. Вот ведь как схлестнулись новое и старое крестьянской жизни. Да…,- протянул он в задумчивости.
- Приезжайте в Коршево, - пригласил я Панфёрова. – Обязательно приезжайте, вам будут рады.
- Как только отпустят журнальные дела, так и махну в Воронеж, а там и к вам на родину, - уже повеселев, ответил он.
– Дождусь только весны.
Не дождался, умер в сентябре 1960 года».
– А колхоз у них в Коршево всё равно создали. Вернее сказать, колхозы. Село большое, считай, на каждой улице своё коллективное хозяйство: имени Ильича, «Балтфлот», «Знамя революции», «Восьмое марта», «Комсомолец»… Всех теперь и не вспомнишь.
«Дмитрий Васильевич Иванов, наш первый колхозный председатель, помню, на самой обыкновенной табуретке в правлении сидел, а руководитель был, каких поискать, - вспоминает Егор Исаев. – Общительно всегда было с ним. Общительно в работе и в застолье, когда праздники. Общительно и старикам, и женщинам, и детям. Всем. Я уже не говорю о мужиках, сверстниках его и несверстниках, с ними он по весне, до посевной ещё, когда бугры обсохнут, и в шары, и в лапту, бывало, играл.
В споре был горяч, но быстро остывал – ровность в отношениях с людьми находил. Обиду долго в душе не держал: мог пожурить при народе, а если что, мог при народе и свою ошибку признать – повиниться мог. Любил шутку, поозоровать любил. И это не в ущерб делу и без каких-либо потерь для своего авторитета. Наоборот.
Помню такой случай. Был день Ивана Купала. Это когда все без исключения, особенно молодые, водой друг друга обливают. Обижаться в такой день на озорующий народ нельзя.
А председатель в запарке позабыл об этом. Едет в поле, глядит с дрожек, а бабы в самый разгар прополки побросали тяпки в бороздах и сидят себе с краю поля – семечки полузгивают. Председатель, понятно, в гнев вошёл и, не слезая с дрожек, прямо к ним – отчитывать их стал, несознательных. А пока шумел-отчитывал, они, эти несознательные, потихоньку-помаленьку окружили его и все сразу – хвать за руки, хвать за ноги. Приподняли над дрожками и «ласточкой» к ближней воде понесли. Председатель как увидел пруд, сразу же всё вспомнил и понял…
Звеньевая, ловкая такая, быстрая молодка, по-разински подбоченясь, басовито скомандовала:
- Раскачали – раз! Раскачали – два! И-и…
И наш председатель весь в воду с головой ушёл.
Ну что тут оставалось делать мокрому председателю? А то и оставалось делать, что обсыхать все пять километров пути вплоть до колхозного правления. Обсыхать и улыбаться в усы. Благо был полдень и солнце жаркое.
А вечером изумлённый бригадир доложил правлению: свекловичницы три нормы дали. Рекорд прямо! И невдомёк ему было, бригадиру, что первым рекордсменом среди свекловичниц был не кто иной, как сам товарищ председатель».
Через год, к весне тридцать первого, шесть новых тракторов пришли в Коршево. Итого, так как три года назад пришёл в село самый первый трактор, за руль которого сел комсомолец Василий Фролов, железных коней стало здесь аж семь штук.
Виктор Силин
(Продолжение следует)
Источник: «Коммуна», № 59 (25687), 22.04.11г.
