Культура

Из старого блокнота. Два поэта

В бесконечных разговорах с поэтом Валентином Берестовым я провел однажды целый день. Происходило это 4 июня 1994 года. Тогда в Воронеже проходили Мандельштамовские чтения. Валентин Дмитриевич был гостем и участником этого литературного форума. Мне захотелось пообщаться с поэтом. Я подошел к нему и сказал о своем желании.

В бесконечных разговорах с поэтом Валентином Берестовым я провел однажды целый день. Происходило это 4 июня 1994 года. Тогда в Воронеже проходили Мандельштамовские чтения, а Валентин Дмитриевич был гостем и участником этого литературного форума.

Выступление Берестова прослушал накануне. Он вспоминал о Чуковском, Ахматовой. Сказал, что Надежда Яковлевна Мандельштам преподавала у них в школе имени Шумилова (он в ту пору жил с матерью в эвакуации в Ташкенте) английский язык. Его детско-юношеские поэтические опыты она характеризовала однозначно жестко: «Дрянь!» «А вот Чуковский и его дочь Лидия Корнеевна, наоборот, хвалили мои вирши», – заметил Берестов.

Мне захотелось пообщаться с поэтом. Я подошел к нему и сказал о своем желании.

- Хорошо, – согласил он. – Мы будем гулять по городу, вы мне покажете Воронеж, а я вам буду рассказывать обо всем, что пожелаете.

…Берестов никогда до этого не бывал в Воронеже.

Мы неспешно шли по проспекту Революции – видно было, что одышка ему здорово мешает, – и он, чуть нараспев, рассказывал:

- Юг России знаю плохо. Сам ведь я северный, с городка Мещовск, что на калужской стороне. Как-то мы с художником Львов Токмаковым поехали на мою родину – он собрался иллюстрировать мою почти автобиографическую книгу стихов «Школьная лирика», – и как я обрадовался тому, что в родном городе еще сохранились места, связанные с моим детством. Старинные часы на колокольне, двор, где мы играли в прятки, крыльцо дома, где я пересказывал своей компании «Айвенго».

Неспешно ступая, мы дошли до памятника Ивану Саввичу Никитину.

Остановились.

Постояли.

- Почтим память замечательного поэта, – сказал Берестов. – Он был первый, стихами кого я стал зачитываться. Мне тогда исполнилось двенадцать лет, я начал сам сочинительствовать, безбожно подражая Никитину. Позже увлекся и Кольцовым. У Алексея Васильевича мне нравилась пейзажная лирика. Хотя многого не понимал. Язык у него, как и у вашего Андрея Платонова, идет от народной песни, от сказа, от духовных стихов. Где, кстати, памятник Кольцову?

И мы направились дальше, в Кольцовский сквер.

Лето только начиналось, газоны жировали сочной зеленью, вовсю бил фонтан, переливаясь радугой на солнце.

- А вот и Алексей Васильевич, – сказал я возле белого памятника-бюста поэту.

- Какое благородное лицо! – отозвался Берестов. – А по воспоминаниям, Кольцов не отличался красотой…

Мы сели на соседнюю скамейку, и Берестов спросил:

- Хотите, почитаю?

- Кто же откажется услышать стихи в авторском исполнении классика детской литературы?! – ответил я.

- Ну уж, прямо и классика? – его и без того огромные зрачки округлились за толстенными линзами очков.

Он не любил, когда его относили на полку лишь детской поэзии.

Он был просто Поэтом.

И считал, что слово это не нуждается в эпитетах. Ему казались совершенно лишними и неуместными такие прилагательные, как «великий», «замечательный», «выдающийся».

Просто – Поэт.

И этим все сказано.

Хотя он тут же мне рассказал историю о нашем земляке Самуиле Яковлевиче Маршаке, которому, кстати, завтра исполняется 120 лет.

- Знаете, что Маршак делил всех поэтов на две категории? Он считал, что их надо «сортировать» на тех, с кого следует брать налог за бездетность, и на тех, с кого не надо.

Засмеялся. Глаза потеплели.

- Он имел в виду: есть ли в стихах детскость, или ее нет.

Берестов встрепенулся: «Кажется, я собирался вам кое-что прочитать?..» И совершенно неманерно, нетягуче, а рубленно-четким голосом провозгласил:

На старой марке Детиздата
Девчонка с книжкой… Как мила,
Как дорога ты нам когда-то,
Девчонка с книжкою, была!
Девчонка-муза! Каждым словом
Тогда служили, как никто,
Тебе Чуковский с Михалковым,
Маршак и Агния Барто.

…На стихи юного Берестова навела Чуковского его дочь Лидия Корнеевна. Именно она сказала отцу, что есть один такой мальчик (мальчиком его называла и Анна Андреевна Ахматова, а мальчишкой – Надежда Яковлевна Мандельштам), не без поэтических способностей. Чуковский заинтересовался. Впоследствии он напишет: «В Ташкенте, под весенним дождем, я познакомился с исхудалым и болезненным мальчиком, который протянул мне тетрадку своих полудетских стихов…» Это происходило в грозном сорок втором.

В своем дневнике Валя Берестов запишет: «За четыре месяца 1942 года я из мальчишки превратился в маленького старика». Он беспрестанно болел от недоедания (в очереди за хлебом упал в обморок), у него резко упало зрение (с тех пор он и носил очки с толстенными линзами), ходил как в тумане, шаркая брезентовыми то ли лаптями, то ли башмаками.

Чуковский взял шефство над Валей Берестовым. Ахматова устроила на шестнадцатилетие юного дарования настоящий пир: приготовила бухарский плов с курагой и подарила шикарный блокнот.

Маршак же сам нашел Берестова.

И пришел к нему.

- Обо мне Самуилу Яковлевичу рассказала Екатерина Павловна Пешкова, – продолжал рассказ Валентин Дмитриевич на скамейке в Кольцовском сквере. – Он заинтересовался мной. «Голубчик, – обратился ко мне Маршак, – смогли бы вы заглянуть ко мне? Ну, скажем так, часов в восемь?..» «Конечно, Самуил Яковлевич», – ответил я. «Только не вечера, а утра. Больше – некогда. День весь расписан…» – уточнил Самуил Яковлевич. С тех пор я влюбился в стихи Маршака – ясные, прозрачные, так писали в девятнадцатом веке. Он с настороженностью относился ко всякому авангардизму в поэзии.

Как-то Валентин Берестов пришел в гости к Маршаку. И Самуил Яковлевич прямо с порога спросил:

– Валя, вы не читали восьмой номер журнала «Знамя»? Там «Треугольная груша» Андрея Вознесенского напечатана.

- Нет, не довелось.

- Розалия Ивановна, Розалия Ивановна! – позвал Маршак немку-домоправительницу. – Где у нас восьмой номер «Знамени»?

- Не знаю, кто его получал, а я его не получала.

- Я его получал, черт подери! – вскричал Маршак.

- Тогда, – невозмутимо ответила немка, – он у вас под подушкой.

Журнал, действительно, в целости и сохранности лежал под подушкой.

- Розалия Ивановна, вы – как солнце!

Довольная домоправительница засияла улыбкой.

«Но и солнца бывает слишком много», – добавил Маршак.

- Маршак раскрыл журнал и сказал мне:

– Давайте, Валя, разберем одно место. Какое-то оно очень странное. Вот, извольте: «В нас – боксерах-гладиаторах, как в черных радиаторах, или в пруду карась». Где ж тут сказуемое? Я искал – и не нашел. Вот что значит отношение молодежи к корректуре! Вечно они что-нибудь напутают. Вот и здесь у Андрюши (у Вознесенского. – В. С.) «съели» сказуемое.

Берестов начал объяснять, что так было задумано, а так как все прорифмовано, то и с размером все в порядке, стих четкий.

- Вроде вы правильно говорите, – задумался Маршак. – Нет, мне трудно привыкнуть к современной поэзии. Все-таки они странно пишут. После этого хочется перечитать старого доброго… Евгения Евтушенко.

На Чижовку, где родился Маршак, мы не пошли – Валентину Дмитриевичу в такую жару было это не с руки. Но к дому на улице Карла Маркса, где жил Самуил Яковлевич с 1915 по 1917 годы, подошли.

Постояли, помолчали.

Здесь и мемориальная доска с портретом поэта в обрамлении его литературных героев.

- На склоне лет он часто уходил в воспоминания, – рассказывал Берестов. – Не раз я заставал Маршака, корпящего над страницами воспоминаний «В начале жизни». С какой-то юношеской теплотой он говорил об Острогожске, уездном городке, в который семья Маршака перебралась вскоре после его рождения. Майдан, речка Тихая Сосна, соседские ребята, гимназия…

В который раз раскрываю «В начале жизни».

Читаю:

«Совершенно неожиданно пришла весть о том, что я принят в гимназию… Мне купили такой же мохнатый, покрытый седой барсучьей щетиной ранец и такую же серую шинель с двумя рядами светлых пуговиц, как у моего старшего брата. И я был бесконечно горд, когда мы с ним – два гимназиста – шагали рядом по дороге в город, разговаривая об учителях, о товарищах по классу, о школьных новостях… Я дружил почти со всеми ребятами моего класса, особенно с мечтательным, голубоглазым Костей Зуюсовым, но чаще всего проводил свободное от уроков время в обществе старшеклассников и чувствовал себя среди них довольно свободно.

Это была молодежь конца девяностых годов, много читавшая и горячо спорившая. Молодые люди зачитывались Добролюбовым, Чернышевским, ревностно занимались естествознанием, рассуждали о смысле жизни и о призвании человека. Но все это не мешало им веселиться, петь хором студенческие песни и даже влюбляться».

- Когда Маршак писал свои воспоминания, – продолжал Берестов, – то он думал, что никого из учителей и из его соклассников в живых уже нет. И вдруг телефонный звонок: «Спасибо, Сам, что помнишь о нас, об Острогожске, что хранишь эту память».

Маршак был просто потрясен: только в детстве называли его Сам (три первые буквы от имени. – В.С. ). А звонок был от учителя.

Солнце по-прежнему нещадно палило. Июнь девяносто четвертого был очень жарким. Мы вернулись в Кольцовский сквер, поближе к фонтану. И долго-долго еще сидели на скамейке. Почти до самого вечера.

- Почему я так нужен был Маршаку? – сам себе задал вопрос Берестов. – Думаю, что он видел во мне человека, выросшего на его стихах, на поэзии Чуковского, Ахматовой, Мандельштама. И видел, что стихи его отозвались во мне, проросли поэзией. И радовался результатам своего труда.

А потом мы еще говорили о Воронежском хоре («Очень хорошо, что в вашем хоре вновь зазвучали двенадцать песен Митрофана Пятницкого»), о Марии Мордасовой, о поэтессе Алле Масленниковой. «У нее замечательные стихи, – сказал Валентин Дмитриевич. – Она их мне прислала по почте. Найдите ее и напечатайте ее подборку в газете. Поверьте, стихи стоят того».

Я тогда долго и упорно искал Аллу Михайловну Масленникову. Но в обоих писательских Союзах ее никто не знал. Не знали ее и в любительских литературных клубах.

Может, сейчас она откликнется.

И принесет свои стихи.

Ведь этого хотел последний классик детской литературы.

Виктор СИЛИН.
Фото Владимира МАЙОРОВА.