Культура
Литературное былое. «Это предков кровь во мне грохочет…»
08.12.2003 00:00
Стихи Адольф Беляев писал потрясающие. И были у него едва ли не самые потрясающие во всем Воронеже галстуки – стильные, с пальмами… За эти галстуки да туфли «на манной каше» нередко доставалось Беляеву и от всякого ранга комсомольских лидеров, и от милиции. Было тогда у милиции такое хобби - «гонять стиляг». Впрочем, к гонениям ему было не привыкать: нетрудно представить, как жилось мальчику с именем Адольф, чья школьная пора пришлась на войну и первые послевоенные...
Литературное былое. «Это предков кровь во мне грохочет…»
Бывают странные сближенья – отдаленья бывают тоже странные. Только этим и могу объяснить то обстоятельство, что, много лет проживая в Воронеже и живо интересуясь всем, что пишется и издается, я умудрилась не прочесть ни одной строки Адольфа Беляева. Но в один в полном и изначальном смысле прекрасный день 1979 года поэтессе Людмила Бахарева дала мне только что вышедшую книжку, которая называлась «Атлантида».
Много можно припомнить сильных впечатлений от стихов – но это был абсолютный шок. Только не тот, от которого становятся на край гибели, а тот, от которого мгновенно и невесомо улетают в облака. Не улететь мне было просто невозможно: встреча с редкостным талантом помножилась на встречу со стопроцентным единомышленником. И, конечно, безумно хотелось рассказать самому поэту, что со мной от его стихов сделалось.
Координаты стала искать в предисловии к книге. И здесь меня поджидал шок совсем другого рода. Ни поехать, ни написать, ни позвонить – за четыре года до выхода «Атлантиды» – сердце Адольфа Беляева разорвалось и перестало биться. Ну и что мне оставалось? Я просто ходила и приставала ко всем:
– А ты его знал?
– А Вы его знали?
Помнится, пристала и к журналисту Валентину Семенову:
– Адика? Ну, конечно же, знал. Стихи писал потрясающие! Между прочим, у него были и едва ли не самые потрясающие во всем Воронеже галстуки – эти, стильные, с пальмами…
И вот за такие невинные забавы молодости – стильные галстуки да туфли «на манной каше» – нередко доставалось Беляеву и от всякого ранга комсомольских лидеров, и от милиции. В свое время было у милиции такое хобби, которое называлось «гонять стиляг». Впрочем, к гонениям ни за что ему было не привыкать: нетрудно представить, как жилось мальчику, чья школьная пора пришлась на войну и первые послевоенные годы, с именем Адольф. А все потому, что поспешил родиться в 1932-м – случись это годом позже, родители наверняка бы подобрали для сынишки другое имя.
Из этих и других пережитых несправедливостей поэт, конечно же, что-то вынес. Что-то – но только не мизантропию. Он никогда не закрывал глаза на зло, не убаюкивал себя и других веселеньким припевом «все хорошо, прекрасная Маркиза». Но не возводил зло в абсолют даже тогда, когда жизненные и поэтические сюжеты, казалось бы, прямо к этому склоняли. В «Балладе о лосе» загнанный волками лесной красавец попытался найти спасение у людей – а наткнулся на пьяную компанию, зверски добившую его баграми. Однако завершается баллада так:
Но.
Пусть меня осудят страшно,
Законы логики поправ,
Я утверждаю
Зло и страстно:
Лось к людям шел –
И лось был прав.
Это был нерушимый принцип: есть на свете нелюди, но люди – это люди. Так и в «Балладе о троих» один из оказавшихся в фашистском застенке был готов к предательству, но двое – отважны и достойны.
Тяготение к сюжету вообще и к сюжету историческому в частности позволяет утверждать: Беляев – поэт кедринской традиции. Историзм Дмитрия Кедрина – дело особое – он не только в героях и событиях, но также в мышлении и мироощущении. Именно такое чувство и понимание истории наполняет баллады и поэмы Адольфа Беляева.
Помогала ли этому учеба в начале 50-х на историко-филологическом факультете ВГУ? Наверное, помогала: человеку, вооруженному знанием, легче представить, разглядеть расслышать дальнее и давнее:
И шелест жреческой хламиды,
И звоны бронзовых оков…
Но обогатить, развить, приумножить можно только изначально заложенное. Поэт всегда ощущал себя не только человеком своего времени, но и звеном в неразрывной цепи поколений. И высказывал свое ощущение с убедительной силой и простотой.
Это предков кровь во мне грохочет,
То ее бунтарская струя…
И уже на эту кровную, изначальную сопричастность плодотворно накладывались и полученные знания, и несомненное влияние Дмитрия Кедрина, и многое еще, из чего складывался поэтический мир Адольфа Беляева. Осенила поэта своим магическим крылом и Русь блоковская:
А мимо –
Рось катила воды,
Что космы половца, черны.
И проплывали,
Будто годы,
По ней челны,
челны,
челны…
Они влекли по волнам пьяным
Из чужедальной стороны
Шелка и вина с духом пряным
И слухи, смутные как сны.
Надо сказать, что в конце пятидесятых – начале шестидесятых увлечение историческими сюжетами и образами было среди молодых воронежских поэтов едва ли не повальным. Современная им жизнь делала стремительные и мощные рывки вперед, и стремление поверить настоящее прошлым, осмыслить одно через другое было столь же естественным, сколь и продуктивным. Позже многие из поэтов нашли иные способы осмысления времени и себя в нем. Но Беляев остался верен однажды избранному пути, именно на нем, обретая высоты духа и глубины смысла. «Распалась связь времен», – с горечью говорил шекспировский герой, видя в этом источник всех бед. Для Беляева связь времен была нерасторжима, что и рождало поэтические открытия.
Поэзия, разумеется, не могла не отозваться на полет Юрия Гагарина – и поэты очень дружно, очень громко прокричали «ура!» Адольф Беляев почувствовал глубже и осмыслил мудрее многих: для выхода в космос нужны были не только должный уровень науки и техники, талант конструкторов, отвага космонавтов – человека вывела во Вселенную мечта о полете, вместе с ним родившаяся, вместе с ним прошедшая сквозь все кровавые перипетии земной истории. Это понимание стало сутью и духом поэмы «Крылья»:
Сияньем звездным налитая
И далека, что звезды те,
Как будто искра золотая,
Ракета
Мчится
В пустоте
…Но как она ни величава,
Но как она ни высока –
Она взяла свое начало
В душе простого мужика.
Герой поэмы Никита из той породы русских мастеровых людей, что могли, не забив ни единого гвоздя, поставить чудо-храм, подковать блоху – и много еще могли такого, что казалось немыслимым. И Никита сумел на сотворенных им крыльях подняться в небо – а с их высот синих угодил прямехонько на плаху. Уж кто-кто, а государь-батюшка Иван Грозный подданных своих отправлять на плаху очень любил. Каково было время – такова была и поэзия, к тому времени обращенная. И как тут не вспомнить кедринских «Зодчих». Вообще, поэтическое родство с Дмитрием Кедриным именно в «Крыльях» воплотилось наиболее полно и ощутимо.
Если эпоху Ивана Грозного поэтам века двадцатого приходилось постигать через прочитанное и воскрешать воображением, то Великая Отечественная стала для Адольфа Беляева лично пережитой болью:
Я помню все:
Я это видел это сам,
Как с ликами, калеными,
как камень,
Библейские старухи
небесам
Библейскими грозили
кулаками.
И медленно
В том огненном аду,
Средь грохота,
средь скрежета,
средь лязга,
Подрагивая скорбно
на ходу,
Катилася,
У мира на виду
,
Расстрелянная детская
коляска.
Помимо процитированного стихотворения «Память» у Беляева немало еще столь же глубоких и мощных стихов о войне. Из этого многого составителям недавно вышедшей в «Библиотеке «Коммуны» антологии «В точке и славе этих лет» надо было выбрать одно, и они остановили свой выбор на стихотворении «Ветер». Что ж, оно вполне заслуживает быть включенным в какую угодно антологию. Но все-таки, я бы взяла другое, которое толь и остается привести полностью, потому что изымать отдельные строки и строфы не поднимается рука:
Он, Россия,
пришел к тебе…
Я, Россия, приду к тебе,
Чтоб идти по тропе отцов.
(Из стихов неизвестного солдата-узника найденных в лагере смерти Заксенхаузен).
Сквозь тяжелый и черный чад,
Вырывающийся из печей,
Где сжигаемые кричат
В непроглядность чужих ночей,
Сквозь овчарок свирепый хрип,
Что в ушах еще не затих,
Сквозь зубовный на дыбе скрип
К нам пришел
Этот русский стих.
Он под пыткой был нелюдской,
Он в морозных бараках спал –
Но нигде
Ни одной строкой
На колени он не упал.
И теперь, победив в борьбе,
Не стыдясь боевых рубцов,
Он, Россия,
Пришел к тебе,
Чтоб идти
По тропе отцов.
И,
Любовью твоей храним,
Он шагает,
Суров и сжат.
Пусть же
Все стихи перед ним
Молча
Голову обнажат!
«Щедрый на похвалу, он притягивал к себе какой-то беззащитностью, детской восторженностью перед всем необычным, левитановской грустью в минуты раздумий», – так писал об Адольфе Беляеве автор предисловия к «Атлантиде» Владислав Зорин, и не верить человеку, знавшему и любившему поэта, никаких оснований нет. Но, по всей видимости, при таком вот лирическом складе души и открытости характера Беляев ни гибкостью, ни уступчивостью не отличался. О том, что поэзия и приспособничество были для него вещами несовместимыми, очень внятно – черным по белому – в «Балладе о непризнанных стихах».
Поэтому живи и твори Беляев малость пораньше, он и сам, с такою-то независимостью, очень мог был схлопотать себе каменоломни или боле популярный в родном Отечестве лесоповал. Но, слава Богу, в поэзию он входил в годы той самой хрущевской оттепели, а потому в Хабаровский край был отправлен не в качестве зэка, а в качестве молодого специалиста – учителя истории и словесности.
Все в этом крае,
Древнем и косматом,
Нас оглушало первобытной мощью.
И сам закат над заводями,
Рыжий,
Исчерченный стволами черных кедров,
Был с краем солнца, как кровавой пастью,
На тигра уссурийского похож.
Но, как бы ни были сильны и ярки дальневосточные впечатления, родные черноземные места притянули поэта обратно к себе. И до самого своего жестоко безвременного ухода он работал в районной газете в Добринке в Липецкой области.
Такая вот вырисовывается биография, кстати, очень и очень типична для пишущего гуманитария. С выпускниками факультетов и отделений журналистики все ясно: они получали то самое, к чему стремились изначально. Но что так тянуло в газету филологов и историков? Наверное, не в последнюю очередь, возможность создать при редакции литобъединение и выпускать всякого рода литературные страницы.
К счастью, Беляев печатается не только в своей скромной районке: были публикации в «Подъеме», «Неве», в начале шестидесятых вышла отдельным изданием поэма «Крылья», в 1967году увидел свет сборник «Звездочет», а через два года – уже посмертная «Атлантида». В общем и в целом это выглядит прилично, в сопоставлении же с масштабом таланта – чудовищно мало.
…Была у меня идея вернуться к давним расспросам, чтобы люди, знавшие поэта, помогли высветить его человеческий облик. Потом я эту идею сознательно отмела: все будет куда лучше и полноценнее, если они сами откликнуться и выскажутся от первого лица. Адольф Беляев в высшей степени заслуживает и обстоятельного разговора, и негаснущей памяти, и, само собой, полновесного издания.Елена Неведрова,
поэт.
г.Воронеж.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
