Культура
Судьба. Его вселенная – «гнездо кукушки»
04.01.2005 00:00
Писатель Евгений Титаренко, младший брат Раисы Горбачевой, уже 20-й год в психушке, что под Воронежем, и скоро отметит свое семидесятилетие. О трагической судьбе Евгения Максимовича журналист Анатолий Старухин уже весьма подробно рассказывал в «Коммуне», однако годы летят, и время требует свежих пояснений. Год нынешний для узника «гнезда кукушки» в некотором роде особенный – 5 декабря ему исполнится 70, 40 лет жизни в Воронеже, из них половина...
Писатель Евгений Титаренко, младший брат Раисы Горбачевой, уже 20-й год в психушке, что под Воронежем, и скоро отметит свое семидесятилетие.
Оленья Губа. 1958 год, Северный флот.
Как обыденно мы уж повторяем иногда, нет повести печальнее на свете… О трагической судьбе Евгения Максимовича мне приходилось рассказывать в «Коммуне» весьма подробно, однако годы летят, и время требует свежих пояснений. Появились и новые суждения – тогда мне не удалось расспросить друга и, считай, ровесника Жени поэта Виктора Панкратова. Год нынешний для узника «гнезда кукушки» в некотором роде особенный – 5 декабря ему исполнится 70, 40 лет жизни в Воронеже, из них половина – в психушке. И… из нее ему не выйти уже никогда, до последнего вздоха.
С Раисой Максимовной и еще одной сестрой Людмилой они родились и выросли в кочующей семье железнодорожника, которого перебрасывали из села с красивым названием Веселый Яр, что под Рубцовском в Алтайском крае, где и появился на свет Женя, в башкирский Стерлитамак, затем в Краснодарский край…
Впрочем, Женя, 14-летним покинул семью навсегда и после семилетки поступил в Саратовское военно-морское училище, а позже, в 53-м в Высшее, аналогичного профиля, училище в Ленинграде. Но не дотянул всего один курс и бросил – под его подушкой одна за другой менялись тетрадки с литературными пробами. В наказание турнули на Северный флот рядовым моряком. Но все это обернется как бы во благо, его будущими книжками.
После дембеля романтика закинула молодого морячка в Донбасс и приспособила на роль молотобойца. Кругом шахтные копры, быт горняцкий без прикрас, тяжкая работа, знакомство с поэтом Николаем Анциферовым. От него и узнает труженик увесистого молота о существовании института, где учат на писателей. Творческий конкурс в Литинститут, на котором вершится повальный отсев, Титаренко одолел блестяще.
– Я думаю, в Литинституте он вкалывал сутками… Как же можно иначе, коль он и на лекции ходил, и теорию грыз, и, будучи студентом, смог сотворить два романа-фолианта «Обвал» и «Мужчину и женщину»… – вспоминает Тамара Тимофеевна Давыденко, впоследствии проработавшая несколько лет бок о бок с Титаренко в Центрально-Черноземном книжном издательстве в Воронеже. – «Обвал» – это изнанка шахтерской жизни, дипломная работа Жени. Мы читали в рукописях в издательстве с Люсей Бахаревой, поэтессой и были буквально без ума от чтива: необычные, непривычные романы для того времени. Словно специально под хрущевскую оттепель написанные.
Мы были молодые, увлекающиеся и слегка зашоренные нудным редактированием – далеко вокруг себя не видели, не чувствовали, что вслед за оттепелью грядет отрезвляющий заморозок. Солженицынскому «Ивану Денисовичу» в нем места уже и близко не найдется. Как и Жениным романам. Однако интеллигентный и образованный до мозга костей, в совершенстве изучивший даже китайский язык, зав. редакцией Юра Семенов все же подписал договор с Женей на издание «Обвала», даже аванс успел выплатить. А дальше – обкомовская цензура: «Вы с ума посходили там, что подсовываете?!»
Женя был убит наповал, я так считаю. Надломился на глазах наш красавец, умница, вечный отрезвляющий арбитр в творческих и иных спорах… И он, конечно, запил. Жалко было смотреть на него. Мы переживали вместе с ним, пытались отвлечь, затягивали его в молодежные компании, пытались оптимизм в его душу вселить. С зарплаты аванс ведь не отдашь обратно и Семенов предложил Титаренко срочно дать рукопись какой-нибудь повестушки. И Женя как-то быстро притащил повесть с опять же необыкновенным закрученным названием «Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей». Суперпривлекательная приключенческая книжица для юнцов. Издана была, что называется, со свистом...
Но это уже не изменило состояния Жени. «Обвал» было жаль страшно. Где, говорим, твои романы? Отвечает: сжег! После меня ничего не должно остаться. Но ведь шахтерский роман обязан сохраниться в архивах Литинститута – дипломная работа. Присвоит ведь кто-нибудь по прошествии стольких лет, народец-то пошел, прости меня господи…
А может, он и в самом деле был гениальным? Еще в институте – ворошит память его однокашник воронежский поэт, бывший журналист «Коммуны» Олег Шевченко – руководитель семинара Лев Кассиль однажды преподнес молодым подмастерьям Женю, как самого талантливого своего студента, заявил, что он счастлив, оказавшись наставником именно Титаренко и добавил с уверенностью, мол, Женя непременно станет большим писателем.
Он писал быстро и практически набело. Он превосходно работал с авторами издательства, часто дописывая тексты, а то и переписывая главами. На него никто не смел жаловаться, потому что он улучшал рукописи.
И собственные книжки пошли ручейком, как бы набирающим силу под весенним солнцем: «Минер», «Никодимово озеро», «По законам войны», «Изобрети нежность», «Критическая температура», «На маленьком кусочке вселенной» (мог ли подумать автор, что его ничтожным клочком вселенной окажется палата душевнобольных?)… И это не в лучшем творческом и бытовом климате. Он жил на частной квартирке. А из института вернулся с молодой женой, поэтессой, осетинкой Зоей Гобоевой. Родилась дочка Ира, названная в честь племянницы Жени – Ирины Горбачевой. Но у Зои с творчеством напротив не клеилось. Ей советовали писать на родном языке, обещали сделать из нее «Гамзатова в юбке» – не помогло.
– Последний незабвенный эпизод,– вспоминают Шевченко и его жена Людмила Бахарева,– это их поездка с Женей, по его настоянию, к Горбачевым в Ставрополь.
Михаил Сергеевич, как вспоминает Олег, кажется, работал еще зам. завотделом крайкома, сам сел за руль и повез их на изумительную горную турбазу «Архыс». Партработник покорил гостей отсутствием чопорности и высокомерия, свободой суждений, не присущей тем временам. Чтобы отмести всяческие домыслы в прессе насчет натянутых отношений между Евгением и Раисой Максимовной, Шевченко припоминает множество деталей их самого теплого общения. Женя постоянно называл старшую сестру, вкладывая любовь и ласку в эти слова, «моей сестренкой». И позже, уже с московского политического Олимпа Горбачевы всегда помогали Жене. Он получил однокомнатную квартиру в Воронеже, ему слали продуктовые посылки с деликатесами, которыми он щедро делился с редакторской братией в издательстве.
Но трещина в его судьбе никак не срасталась. Он по-прежнему был чисто выбрит и одет с иголочки, чем всегда отличался, списывая аккуратность на неистребимую морскую привычку, однако уже с утра мог взять в руку и стакан… С Гобоевой дошло до развода. И вновь писатель, оставив квартиру бывшей жене и дочке, оказался на постое. Кстати, Ирочка выросла в талантливую художницу, окончила Суриковское училище, обосновалась с матерью в Москве, где все те же Горбачевы обеспечили их жильем.
Казалось бы, жизнь как жизнь многих. Но когда имеется в виду неординарная и даже масштабная творческая личность, на все смотришь иначе. И мне кажется сегодня, что правомернее называть, как утвердилось в молве, не Евгения братом всем известной Раисы Горбачевой, а наоборот – Раису Максимовну сестрой большого русского писателя. Конечно же, не до конца раскрывшегося волею горестной и жестокой судьбы. Вот об этом мы и стали рассуждать с упомянутым выше поэтом Виктором Панкратовым.
Знаешь, я не могу сейчас пойти к нему в этот дурдом в Орловку. Как идти к человеку с пустыми глазами, с отрицательной энергией, с полным распадом интеллекта, к человеку, который меня совершенно не признает, возможно, обругает, ведь он, по утверждению врачей, стал агрессивным. Хотя он и был моим другом… Откуда все это взялось в нем? Самый трудный вопрос. Твердят кому не лень: алкоголик! Да я больше его пил, а ныне в рот не беру. Он не был алкоголиком! Его сломали как раз психологически. Не выдержал… Все мы пропивали шальные гонорары в дружеских застольях, спорили о литературе, о новациях, но тот же Шевченко остался поэтом.
И у меня осталась радость – я единственной льготой ее называю – способность писать, работать дома за столом. И леший с ней, нищенской пенсией. Моя квартира всегда пристанище творческого люда, коллег. У меня, кстати, были и Раиса Максимовна, и ее с Женей мама Александра Ивановна… Но когда резали по живому, уничтожали романы Жени – это уже убийство. И он пытался самоубийством покончить… Большая беда человеческая произошла на наших глазах. И она была сотворена людьми от власти, системой… Прискорбно, но с Женей все покончено…
Увы, поэт прав. В разговоре с главврачом Орловки – этого «гнезда кукушки» – Сергеем Витальевичем, я понял, что живется Евгению Титаренко, опять же по понятиям психушки, вполне нормально. На первых порах ему даже выдали пишущую машинку. Он заложил в нее чистый лист, пощелкал по буквам-кнопкам. Зло выдернул лист, скомкал и выбросил. Больше к машинке не подходил. Телевизор не смотрит. Замкнут. Но в столовую ходит самостоятельно. На обед – мясное блюдо, за ужином – рыбное, порционные – масло, каши, салаты… Навещали в былые годы родные, включая дочь Горбачевых Ирину, регулярно приезжала из Башкирии сестра Людмила, но теперь и она, по сведениям больничных, умерла.
Сотрудники Фонда Горбачева наведывались с пакетами продуктов… Стало уже традицией своего рода в Орловке – отмечать день рождения Евгения Максимовича. Он, хоть и деградировал необратимо, но каким-то чутьем заранее определяет, что очень скоро его праздник. Накрывали до последнего времени скромный обед. Наливали Жене сто граммов сухого вина. Он выпивал его осторожно, бережно, в два приема. И сразу преображался, добрел…
Но его ведь и «на воле» не обходила вниманием семья генсека – те же посылки, которые ему передавали сотрудники госбезопасности, новая квартира уже после развода. И, как последняя соломинка, гражданский брак с красавицей Ирой – он познакомился с ней все в том же «гнезде кукушки», где она находилась с нервным расстройством, а он с первыми приступами еще не обострившейся болезни. Он полюбил ее. И когда она ушла от него внезапно и навсегда, сломался еще больше, как дерево под ураганным ветром. Такие деревья не выпрямляются, не встают уже никогда. Похоже в его трагическом роке просуммировано все: и творческое убийство цензурой, и ранняя самостоятельная жизнь, и работа на износ как в институте, так и в Донбассе, не сложившиеся семейные отношения…
Не стало многообещающего писателя, он растаял в дымке вчерашней молодости, погиб в неравной борьбе.
Насыщенные солнцем и густой тенью лапы могучих дубов. Осевшие здания позапрошлого века. Забор вокруг. Орловка! Обратного пути нет. Здесь угасла звезда писателя, человека очень гордого и честолюбивого, немногословного, но всегда справедливого и честного, любимца всех и вся. Здесь угасает вся его трагическая жизнь. Анатолий СТАРУХИН,
соб. корр. «Трибуны» – для «Коммуны».
Воронеж.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
