Культура
«Железный плуг и стихотворца голос»
15.01.2011 09:30
Лучшее из написанного поэтом Осипом Мандельштамом получило название «Воронежские тетради». Это был настоящий прорыв, когда 30 лет назад «Литературная газета» дала 57-строчную подборку его стихов «…Я тоже современник»«.
Лучшее из написанного поэтом Осипом Мандельштамом получило название «Воронежские тетради»
Это был настоящий прорыв, когда тридцать лет назад, на второй день после 90-летия Мандельштама (а сегодня мы отмечаем уже 120 лет поэту), «Литературная газета» дала 57-строчную подборку его стихов «…Я тоже современник»«.
Доселе не публиковавшиеся четыре полноценных стихотворения и пятое – четверостишие:
Как женственное серебро
горит,
Что с окисью и примесью
боролось,
И тихая работа серебрит
Железный плуг
и стихотворца голос.
«Пробил» подборку в «Литгазете» москвич Павел Нерлер, который ещё со студенческой поры не раз наведывался в Воронеж к Наталье Евгеньевне Штемпель, участвовал в её «Мандельштамовских посиделках».
Я не оговорился, назвав 57-строчную мандельштамовскую публикацию «прорывом».
В семидесятые-восьмидесятые годы имя поэта было начисто «изъято» из газетных публикаций. Мне самому пришлось столкнуться с подобным положением вещей.
В статье о воронежских поэтах я лишь упомянул имя Мандельштама в том смысле, что и он приложил свою руку, воспевая «черноземные га». Цензор, курирующий нашу газету, тут же вычеркнул эту строку. С рабочей газетной полосой и недоумением на лице я пошёл выяснять причину сей купюры.
- Не положено! – ответил мне цензор. И, полистав свой «талмуд», содержащий всё запретное и находящееся «под замком», протянул мне тот документ. - Вот, смотрите, - сказал он, - среди прочих есть фамилия и вашего Мандельштама.
Против цензуры не попрёшь! Та тридцатилетней давности вырезка из «Литературной газеты» со стихами Осипа Мандельштама, напечатанными неприметно в самом нижнем газетном углу под рубрикой «Из архива «ЛГ», все эти годы хранилась в моем личном архиве.
А первый публикатор доселе неизвестных стихов Павел Нерлер стал известным исследователем жизни и творчества Осипа Мандельштама. Именно он три года назад собрал и издал воспоминания «Ясная Наташа» о Наталье Евгеньевне Штемпель, сохранившей для нас многое из написанного поэтом и оставившей свои воспоминания о пребывании Осипа Эмильевича в воронежской ссылке.
Мандельштам любил Наташу Штемпель.
Любил как друга, как единомышленника, как просто доброго и отзывчивого человека. И потому из-под его пера выходили строчки, которые он посвящал Наташе Штемпель. Были среди них и шутливые, которые впоследствии вошли в сборник «Извозчик и Дант», выпущенный в 1991 году в «Библиотеке «Крокодила». Среди прочего есть там и такие строки:
Наташа, ах, как мне
неловко
Что я не Генрих Гейне!
К головке – переводчик
ейный –
Я б рифму закатил:
«плутовка».
Наташа, ах, как мне
неловко!
На Загоровского, на маму –
То бишь, на божию
коровку –
Заказывает эпиграмму!
Этот сборник в том же 1991 году мне подарила самая близкая подруга Натальи Евгеньевны Мария Викторовна Ярцева.
Из тех, кто знал и общался с Мандельштамом, в живых на ту пору оставалось двое. У нас в Воронеже - Татьяна Олимпиевна Штемпель, жена брата Натальи Евгеньевны и в Киеве – Мария Викторовна Ярцева. С Татьяной Олимпиевной я тогда уже несколько раз встречался и записал всё, что она знала и помнила о поэте. Всеми правдами и неправдами узнав киевский адрес Ярцевой, как заполошный, бросился в столицу Украины.
Посодействовал моей поездке и тогдашний редактор «Коммуны» Алексей Михайлович Наквасин. Без лишних слов он подписал командировку.
Киев бурлил, перманентно митинговал и уже чувствовал себя «самостийным».
Был я там летом, а в ноябре в своём письме Мария Викторовна Ярцева так описывала тамошний политический климат: «Государственные мужи заседают в поисках путей для укрепления разваливающегося хозяйства, а в магазинах по-прежнему унылая пустота, на базаре ошеломляющие цены на продукты. Разрушать всегда проще, чем создавать! Снова приходится переживать тяжёлое, смутное время».
Всё то же самое я видел и у себя дома в Воронеже, и тогда в августе в Киеве.
Никогда не верил ни в какую чертовщину и мистику, но то, что происходило со мной в Киеве в поисках мандельштамовских следов, всё больше меня убеждает, что без какой-то потусторонней (или тайной?) силы здесь не обошлось.
На Крещатике возле помпезного собора вовсю буйствовала толпа митингующих. По соседству, в сквере, на скамейках переводили дух те, кто уже успел выплеснуть словесную массу негатива и теперь набирались сил, чтобы вновь броситься в бой.
Скамеек пустых не оказалось, и мне пришлось присесть к троице безбожно спорящих. Ни я, ни они не обращали друг на друга никакого внимания.
Но вдруг из перехода появился какой-то странный тип – с большими залысинами и длинным болтающимся хвостом волос, стянутых резинкой. Фигура у него была диспропорциональная: короткие ноги-окорочка, туловище, расширяющееся к низу, голова непомерных размеров, словно астраханский арбуз. Но все бы ничего – всякое бывает в жизни! – очень страшными были глаза: ядовито-смеющиеся и одновременно надменные.
Он без спросу, раздвинув сидящих, втиснулся рядом со мной. Было это сделано настолько хамски, что митингующие соседи по скамейке смолкли, и один из них гаркнул: «Ну ты, поосторожней! А то счас двину!» Хвостатый, не обратив никакого внимания на это, повернулся ко мне и вкрадчиво пропел: «С чем к нам пожаловали? Не по Мандельштамову ли душу?» Я остолбенел.
- Откуда вам известно?
- Мне многие знания открыты, - продолжал вкрадчиво напевать неприятный незнакомец. – Многие…
В то время народ был помешан на мистике. Чумак заряжал воду с телеэкрана, и народ потреблял её от всех болезней и невзгод. И я подумал, что вот ещё один из предсказателей. Но грубо отшивать его не стал, не хотелось портить себе настроение.
«Да, интересуюсь Мандельштамом, - ответил как можно спокойнее. – Со студенческих лет».
- У вас там в Воронеже он многое написал, - опять огорошил меня хвостатый тип. – И считают, что лучшее.
- Вы и это знаете - что я из Воронежа?
- И это! – как-то взахлеб засмеялся он. – Я всё знаю, всё…
Мне не хотелось больше делить с этим всезнайкой скамейку, я поднялся и только направился прочь, как услышал вслед:
- Знайте, мы ничего вам не позволим вывезти в Россию, никакие документы. И даже не пытайтесь…
Я был просто ошарашен. «Кто за мной следит? Кому это надо? Глупость какая-то и чертовщина!», - размышлял я по дороге в музей, где как раз в то время ещё не сняли зимнюю выставку, приуроченную к 100-летию поэта.
Шёл и опасливо оглядывался. «Хвоста» не было. «Ну, слава Богу, отвязался», - подумал я и пошёл осматривать мандельштамовскую экспозицию.
Минут сорок рассматривал старые фотографии, стихотворные сборники и журнальные публикации ещё дореволюционной поры, как вдруг в окне увидел прижатое к стеклу и словно расплющенное лицо хвостатого незнакомца. Значит, он, скрываясь, неотступно шёл за мной следом.
Я вышел из музея. «Что вы за мной ходите?» - спросил его в лоб.
- А вот хочу и хожу! – с усмешкой ответил он. – Не позволю вам завладеть никакими документами.
- Да я и не за тем приехал, попытался его вразумить.
- Знаем мы, знаем вас, москалей! – ехидно прищурившись, погрозил он пальцем.
Подходил назначенный час встречи с Марией Викторовной Ярцевой. И я рванул бегом от неизвестного проходимца. Он – за мной. Вскочил в первый вагон трамвая, он успел во второй: стоял и корчил мне рожи.
Ну, наваждение какое-то! И всё-таки я оторвался: неожиданно выскочил из трамвая и кинулся в первый попавшийся автобус. С полчаса поколесил по городу и только потом вновь сел в трамвай.
Направился на улицу Маршала Тимошенко, в дом №1б к Марии Викторовне Ярцевой.
Больше я его не видел.
Скромная однокомнатная квартира старого человека – в то время Ярцевой было 82 года, и наша переписка с ней будет длиться ещё шесть лет, вплоть до её смерти, – где такая же старая, совсем не антикварная мебель и голые стены.
Она была рада мне, так как я ей привёз привет из родного Воронежа. Говорили мы долго, без умолку, и нить нашей беседы не исчезала. Вот по блокноту восстанавливаю:
- Ваше поколение только и узнало Мандельштама, что по песне на его слова, которую распевает Алла Пугачёва, - обронила Мария Викторовна.
- Это какую песню вы имеете в виду? – не понял я.
- Про Александра Герцовича, - пояснила Ярцева, - про еврейского пианиста и соседа поэта Айзенштада. Ну, вспомнили?
И для большей убедительности продекламировала (Ярцева, несмотря на свой возраст, очень многое помнила наизусть из Мандельштама):
Жил Александр Герцович,
Еврейский музыкант,
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.
Теперь мне всё стало ясно. И я даже продолжил:
…Он музыку приперчивал,
Как жаркое харчо.
Ах, Александр Герцович,
Чего же там ещё!
- Ну вот, оказывается, помните! А вообще-то, мы знаем Мандельштама чуть ли не понаслышке, ведь сколько лет его не печатали. И любим, скорее, не за стихи, а за судьбу. Хотя ведь у него мера пережитого страдания была соизмерима мере таланта.
Рассказал я Марии Викторовне и историю, которую мне поведала Татьяна Олимпиевна Штемпель об одном герое стихотворения Мандельштама:
От того все неудачи,
Что я вижу пред собой
Ростовщичий глаз
кошачий –
Внук от зелени стоячей
И купец травы морской.
Оказывается, Ярцева тоже была знакома с котом, любимцем Натальи Евгеньевны. Кот тот имел обыкновение сидеть на тумбочке, которая стояла рядом с огромным письменным столом, покрытым сукном. Кот был злющий, дикий, а глаза у него – точь-в-точь, как цвет сукна, зеленовато-изумрудные. О.Э.Мандельштама повадки кота занимали, и однажды он принёс такое весёлое, чуть-чуть с дьяволинкой стихотворение.
Уходил я от Ярцевой уже вечером. Она мне передала хранившиеся у неё фотографии Мандельштама, его жены Надежды Яковлевны, свою с дарственной надписью, Натальи Евгеньевны Штемпель и негатив, на котором запечатлена вся семья Штемпель в 1946 году.
Последний снимок никогда не публиковался. А ещё записанное на какой-то полукартонке рукой Натальи Евгеньевны стихотворение Мандельштама «Автопортрет».
- По-моему оно не печаталось, - сказала Ярцева. – Во всяком случае, ни я, ни Наталья Евгеньевна напечатанным его не видели.
Вот оно:
В поднятьи головы
крылатой
Намёк – на мешковатый
сюртук;
В закрытьи глаз,
в покое рук –
Тайник движенья
непочатый;
Так вот кому летать
и петь,
И славы пламенная
ковкость,
Чтоб прирождённую
неловкость
врождённым ритмом
одолеть!
В новом полном собрании сочинений О.Э.Мандельштама, которое ещё полностью не вышло, стихотворение это есть.
Всё, что передала мне Мария Викторовна, я аккуратно завернул в листок бумаги, положил в нагрудный карман и заколол булавкой с обратной стороны рубашки. Простились, и я поехал на вокзал.
Билетов до Воронежа не оказалось, и мне пришлось до утра коротать время в вагонном отстойнике с какой-то шумной подвыпившей компанией. То и дело просыпался и хватался за карман рубашки – проверял, на месте ли фотографии и стихотворение.
Что за «черный человек», который взял меня «под колпак» в Киеве, то теперь у меня есть только одно мнение: «компетентные органы» решили проследить. По приезде в Киев, когда я попытался отметить командировку в редакции «Радянськой Украiны» - а в документе значилось, что я приехал собирать материал о Мандельштаме, – мне грубо ответили на тот счёт, что «пусть москалей отмечают в других газетах». И захлопнули дверь.
Вот я и думаю, может, они-то и позвонили «куда следует», чтоб «этого москаля проконтролировали»…
Автор: Виктор Силин
Источник: «Коммуна», №5 (25633), 15.01.11г.
