Судьба и книга. Незабытое былое

Краеведческая литература пополнилась новой интересной книгой. Ее автор – Даниил Пахомов. А называется она «Село Третьяки Новохоперского уезда. Записки сельского священника» и открывает серию «Забытое былое» (проект Владимира Елецких). Текст Д.Пахомова извлечен из издания XIX века «Воронежские епархиальные ведомости» (1870, 15 мая, №10) и подготовлен к печати, прокомментирован, снабжен фотоматериалами и приложением Николаем Третьяковым. Публикация возвращает...

Краеведческая литература пополнилась новой интересной книгой. Ее автор – Даниил Пахомов. А называется она «Село Третьяки Новохоперского уезда. Записки сельского священника» и открывает серию «Забытое былое» (проект Владимира Елецких). Текст Д.Пахомова извлечен из издания XIX века «Воронежские епархиальные ведомости» (1870, 15 мая, №10) и подготовлен к печати, прокомментирован, снабжен фотоматериалами и приложением Николаем Третьяковым.

Публикация возвращает нас в далекое прошлое одного из крупных сёл Воронежской губернии. Она содержит уникальные сведения о быте, одежде, нравах и верованиях наших предков. Этнографические описания включают специальную и диалектную лексику, микротопонимию. Так, описывая занятия крестьян, краевед – священник пишет: «Рыбная ловля составляет занятия так называемых земцов, или вернее, зимцов, производящих рыбную ловлю преимущественно зимою. Они снимают у общества реку или озера и одни имеют право тянуть сети, бреднями же не воспрещается ловить никому».

В контексте Д.Пахомова, земец – это тот, кто ловит рыбу зимой на арендованной им реке или озере. В настоящее время слово это из диалекта, вероятно, уже ушло. Вместе с тем оно продолжает свое существование в производном прилагательном «земецкий» в микротопониме «Земецкая дорога». Это дорога в небольшом лесу, расположенном на высоком правом берегу реки Хопер между селом Третьяки и поселком Селома и называемом Ярушка. Житель Третьяков Иван Стефанович Верзилин толковал мне название дороги как зимней, так же, вероятно, как и Д.Пахомов, связывая его со словом «зима». Вместе с тем Иван Стефанович же сообщал, что Зимецкая дорога ведёт к пчельнику, располагавшемуся когда-то неподалеку от глубокого оврага, где и летом иногда сохранялся снег.

Краевед приводит названия мест, связанных с Третьяками, – Старые дворы, Красный куст.

Мне вспоминаются и другие поселения, в которых некогда жили выходцы из Третьяков, – Зорька, Ясное Утро, Лебяжье, Толстовцы, Сушковы, Карлики. Зорька и Ясное Утро «сидели», как написал бы Пахомов, к востоку от Третьяков. В пору моего детства их уже не существовало. Нас манили красивые названия, и мы на велосипедах ездили туда, где были разбросаны битые кирпичи и вовсю жировала крапива. Глядя оттуда на родное село, пытались представить тех людей, которые пришли когда-то сюда, чтобы раньше всех встретить зорьку и ясное утро.

Ясное утро находилось между Третьяками и Лебяжьим прямо у большой дороги, которая шла от деревянного моста (остатки которого увековечены на фотографии И.П. Мерзликина «Рыбная ловля на р. Хопёр», помещённой на обложке книги Д.Пахомова), мимо посёлка Лебяжье, на Ильмень и далее… Лебяжье сохранялось в шестидесятые годы прошлого теперь уже века, там была ещё начальная школа в то время, потом постепенно «все ушли». Недалеко от посёлка располагалось озеро Лебяжье, давшее имя посёлку.

Смутно помню, как в раннем детстве мы проезжали по Толстовцам. Самым удивительным оказалось то, что дома располагались глухой стеной «на улицу», а окнами – «на двор». Осталось впечатление «слепой» улицы, «слепого» посёлка. Теперь все эти деревни, хутора стали частью былого, и только имена их живут в памяти стариков. Моя мама часто «перебирает» их вместе с именами умерших людей, как чётки: Лебяжье, Берёзка, Зорька, Красный Куст… На мой вопрос о необычном расположении окон в поселке Толстовцы односложно отвечает: «На солнышко».

Исследуя церковнославянскую лексику в составе обрядов в девяностые годы, я не без удивления обнаружила, что она в значительной степени усвоена народным языком. И это в то время, когда господствовал тотальный атеизм. В редких крестьянских домах тогда сохранилась духовная литература, и одна церковь – на весь район. Откуда же церковнославянизмы?

Задавая себе этот вопрос, вспоминала рассказы своей бабушки – это были жития святых, библейские и евангельские сюжеты, народные легенды. Откуда все это? В доме моего дяди, Ивана Андреевича Бунина, хранилась Библия, принадлежавшая моему деду Андрею Григорьевичу Бунину, регенту Николаевской церкви, а в нашем доме – икона Воскресения Христова, по всей видимости, суздальского письма. Всё это тоже было частью былого, описанного сельским священником Д.Пахомовым.

Пожалуй, самым интересным для меня в публикации оказались строки о том, что читали наши предки в XIX веке. «Читаются у нас большей частью следующие книги: Библия, Псалтырь, Толковое Евангелие, Пролог, Розыск – св. Дмитрия Ростовского, Маргарит Иоанна Златоустого, Шестоднев Василия Великого, Поучения Ефрема Сирика, Камень Веры Стефана Яворского, Цветник, Акафисты, Путь ко спасению – Эмина, Указание пути в царствие небесное и другие им подобные. Вот и всё, что читается у нас в Третьяках. Как видите, книги у нас преимущественно церковно-славянские нравственно-религиозного содержания».

И это наследие былого, как могли, хранили.

Рассказывая о грамотных людях села Третьяки, краевед выделяет черничек, сельских монахинь, с сочувствием описывая обстановку их жизни: «Чистенькая, опрятная комнатка с чистым полом, святой угол с иконами хорошей живописи, а не суздальской, как в избе мужика, чистенькое платьице чёрного цвета вместо будничной самодельщины у простой крестьянки, некоторый почёт от односельцев…»

Чернички и в советское время пользовались уважением односельчан. У них была только им присущая функция в жизни села: они «обряжали» иконы, украшая их сухоцветом, фольгой, бумажными цветами; читали Псалтырь по покойникам; снабжали больных лекарственными травами, учили молитвам. «Помяни, Господи, души усопших раб твоих … инокиню Марфу, инокиню Анну, инокиню Веру …» – звучит голос моей матери, читающей Псалтырь.

Былое входит в настоящее, и мне вспоминается домик, где жили монахини, и куда я приходила вместе с мамой: посреди избы стоял ткацкий стан, пахнет ладаном от теплившейся лампады, на «угольнике» (стол о трех ножках) под иконами – книги, названия которых я не знала. Монахини еще и ткали, «стегали» одеяла. Запомнились васильково-синие глаза инокини Веры, её приветливый голос.

Читая работу Д.Пахомова, думала и о том, как много сделали священники XIX – начала XX веков для этнографии, краеведения. Они отвечали на вопросы этнографических анкет, описывали обряды и обычаи тех мест, где служили, внимательно изучали жизнь прихода. Они были плотью от плоти народа. А вот анализ фамилий священников, расстрелянных в годы репрессий в Борисоглебске, выполненный выпускницей Борисоглебского пединститута Ренатой Понкратовой, показал, что фамилий «чисто священнических» («по церквам, по камням …») среди них почти нет. Они в большей степени соотносятся с крестьянскими фамилиями. Наверное, поэтому и писал священник и краевед Д.Пахомов о народной жизни «с прискорбием и болью сердца».Валентина Филатова,

кандидат филологических наук,
доцент Борисоглебского педагогического института.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.