Общество
К 60-летию Великой Победы. «Внимая ужасам войны...»
17.01.2006 00:00
10-15 лет – не срок для ран и зазубрин самой страшной и кровавой из всех земных войн. Для деревенских пацанов пятидесятых она еще не стала историей и скучноватым параграфом в школьном учебнике. В мальчишеских играх в войну все её атрибуты были не выдуманными, а всамделошными: и полузаросшие траншеи у лесной опушки, и осевший блиндаж, и поржавевшая башня «тридцатьчетверки», торчавшая из болота под Репьёвкой, и взорванные подвалы больницы, служившие немцам складами для мин и снарядов. Но главными поводырями по той...
Перебирая старые фотографии, неожиданно обжегся памятью о лица из далекого детства. И повела благодарная память по тропинкам далеких дней, тревожным эхом вернулась в суетность нынешних будней.
10-15 лет – не срок для ран и зазубрин самой страшной и кровавой из всех земных войн. Для нас, деревенских пацанов пятидесятых, она еще не стала историей и скучноватым параграфом в школьном учебнике. Опоздавшие родиться для подвигов, мы жадно впитывали ее из лохматых от зачитанности страниц «Четвертой высоты», « Сильных духом», «Улицы младшего сына», «Это было под Ровно»...
В наших мальчишеских играх в войну (а не в слащавую «войнушку») все её атрибуты были не выдуманными, а всамделошными: и полузаросшие траншеи у лесной опушки, и осевший блиндаж, и поржавевшая башня «тридцатьчетверки», торчавшая из болота под Репьёвкой, и взорванные подвалы больницы, служившие немцам складами для мин и снарядов.
Но главными поводырями по той страшной войне были для нас люди, прошедшие её такими разными, но ужасающими и по-своему героическими дорогами: Александр Петрович Жданов, Марфа Семеновна Олейникова... Учителя Репьёвской средней... Это их глаза смотрят на меня с пожелтевшей любительской фотографии , как и 40 лет назад, взыскательно и строго. И с затаённой надеждою. И с прощающей добринкою.
Вторая слева в среднем ряду
Первый справа в ряду том же…
Вторая слева в среднем ряду - М.С.Олейникова;
первый справа – А.П.Жданова.
Их необычные для нас, но типичные для их поколения, биографии помогали нам увидеть те «проклятые сороковые» во всей их трагической обнаженности. И убеждали нас лучше всяких учебников: ЭТО было со страной, ЭТО было с народом. ЭТО могло быть с нами.
НЕ ВЫШЕДШИЙ ИЗ БОЯ
Мы познакомились с ним днём раньше, чем он успел переступить порог нашего класса. Последним днем уходящего лета беспечной стайкой суетливых пацанят спешили мы к крутому берегу Потудани взрывать снаряд, подобранный у подвалов старой больницы, – салютовать прошедшему лету. Слегка тронутый ржавчиной, с блестящим ободком у задней кромки, он отчаянно прыгал по луговым кочкам вместе с багажником нашего велосипеда. Мимо озера с задумчивым рыбаком в камышах. Мимо старушки с хворостиной, гнавшей стайку гусей.
Методика подрыва была апробирована не один раз. Снаряд укладывали в огромный костер из ольхового сушняка, а сами укладывались в недалёкой промоине в ожидании взрыва. Раскалившись в жаре костра, снаряд ухнул коротко и хлестко, подняв над рекою столб земли, дыма и пыли. Срезая камыш и ветки ивняка, цвиркнули по воде осколки. Захлопали крыльями испуганные гуси, заголосила бабка с хворостиной. Большой встревоженной птицей метнулся рыбак. Его огромная тень спасающим пологом накрыла нас на краю дымящейся воронки. И в этой тени неестественной известковой белизной светилось лицо с глазами, полными боли. Увидев нас всех живыми, мужчина устало опустился на траву и тихо произнес: «И слава Богу...». А на следующий день мы узнали того рыбака в нашем учителе немецкого, вошедшем в притихший класс вместе с отрывистым приветствием: «Guten Tag!»
Всю свою жизнь он ненавидел немецкий язык и...всю жизнь преподавал его. И тому виною была война. Сам он никогда не говорил нам о ней, и о его войне мы знали из скупых рассказов взрослых. И эта его война казалась нам страшнее и ближе книжной. Может быть, еще и потому, что досталась она человеку, не отдаленному от нас временем и расстоянием, а вот этому – живому, обыденному, умному, не сломленному, входящему в класс с затаённой смешинкой в глазах, за которой надёжно пряталась невычерпанная временем боль.
До войны он успел закончить культпросветучилище, отлично играл на аккордеоне, баяне, гитаре. Великолепно пел и плясал. Любовь к истории привела его на исторический факультет университета, но учиться не дала война.
...Под Оршей ли, под Ельней взрыв немецкого снаряда опрокинул его на скорбной дороге отступления. Контуженному и оглушенному, так и пролежать бы ему до темноты, пропуская через себя, полуживого, колонну немецких танков. Но с судьбой не суждено было разминуться. Сапог немецкого танкиста, остро пахнущий свиной кожей и потом, он скорее почувствовал, чем увидел, на своей груди. Сумел поднять изломанное взрывом тело. Застрелиться было нечем, а вцепиться в горло немцу не было сил. Значит, плен... Знание немецкого языка выручило уже к вечеру.
Из отрывочных слов немцев удалось понять: танковая колонна рвалась «nach Moskau», ослабевших и раненых пленных приказано добивать. Услышанным поделился с товарищами. Бежали этой же ночью, рассеявшись в туманном лесу. Через неделю скитаний вышел аккурат на боевое охранение немецкой полевой части. И снова плен. Концлагеря, баланда из гнилой капусты. Работа-каторга, при которой смерть казалась счастливым избавление от жизни. Во втором побеге немецкие волкодавы настигли его раньше охраны. Вместе с клочьями одежды рвали тело под сытый гогот эсэсовцев, пускавших по кругу бутылку шнапса.
Судьба не дала шанса умереть и в этот раз – не все ещё круги ада были пройдены. И вновь концлагеря. И вонючая баланда. И горы присыпанных извёсткой трупов во рву. И зловещий дым крематорских труб, приторно-сладко пахнущий жженым человеческим телом.
Свобода ворвалась за колючую проволоку вместе с пыльными «тридцатьчетвёрками» с родными звёздами на броне, когда даже плакать от счастья уже не было сил. Впереди – Родина. Но не спешила она заключать в объятия своих измученных пленом сыновей. Сталинская установка «пленный – значит предатель» надолго сделала их пасынками для своей Родины. Одних она расселила по многочисленным сибирским лагерям, других надолго задвинула на задворки жизни, окунула в беспросветный водочный угар, как в небытиё.
Александр Жданов избежал родных лагерей. И не спился на грязных задворках послевоенной жизни. И не хотел прозябать в небытие. Отутюжив линялую гимнастёрку, он поехал восстанавливаться на исторический факультет университета, чтобы всю оставшуюся жизнь рассказывать детям о славной истории своей Родины. Но анкета... На её вопрос «находился ли в плену» он по-солдатски честно ответил «да». Споткнувшись об это короткое «да», чиновник от образования боязливо захлопнул перед бывшим узником университетскую дверь.
Вернувшись в Репьёвку, Александр стал работать пионервожатым в местной семилетке. Но не долго. Чинуши от партии сочли идеологически неуместным сочетание колючей проволоки в его биографии и красного галстука на его истерзанной немецкими овчарками груди. Попробовал преподавать пение. И опять не долго. Какой-то наркомпросовский чиновник озадачился подозрением: какие песни и о чём будет петь с детворой вчерашний немецкий узник? В школах не хватало учителей иностранного. Ненавистный ему немецкий язык Александр знал в совершенстве. В этой ипостаси он и пригодился и стране, и школе, и детворе.
Можно только догадываться, какие душевные муки терзали его, входящего к нам в класс с неизменно жизнерадостным приветствием на немецком. Потому, что эта лающая немецкая речь каждый день срывала корочку его незаживающих ран, напоминая и свист того снаряда в последнем для него бою, и гогот пьяных эсэсовцев вперемежку с визгом разъяренных овчарок, и смрадный дым лагерных печей. Страна залечивала раны, его ж война грохотала в нём ежедневно. Уже много позже кто-то из коллег независтливо порадовался: « Хорошо вам, Александр Петрович, немецкий знаете в совершенстве, можете подготовить своих дочек на иняз – это сейчас престижно». В ответ он, посуровев лицом, лишь молча скрипнул зубами и отвернулся. Ни одна из его дочерей на иняз так и не поступала. А на нечастых учительских вечеринках, когда речь заходила о войне, он молча вставал и уходил на улицу, долго и часто курил, пряча в дыму «беломорин» скупую мужскую слезу. Проклятая память не спешила отпускать его из последнего боя.
Прости нас, Учитель, за тот давний взрыв над Потуданью, прибавивший седин в твои и без того рано заиндевевшие волосы.
ХРАНИТЕЛЬНИЦА ПАМЯТИ
Она тоже достойно вышла из той войны с судьбою раненой, но душой неизувеченной. Немецкие мотоциклисты ворвались на улицы её родного Урыва в Петров день, хлестнув по её шестнадцатилетию свинцом пулемётных очередей. Пылающие избы, плач женщин и детей и зловещая яма на сельской площади. И толпа односельчан, окружённых автоматчиками. Немцы искали активистов и партийных. А на крутой взгорок сельской околицы вылетела вдруг невесть откуда взявшаяся краснозвёздная танкетка, на ходу стреляя вдоль улиц из пулемёта.
И кинулись палачи в толпу своих жертв, прячась от возмездия за детей и женщин. Символом грядущей мести промчалась та отчаянная танкетка, сминая гусеницами повозки, мотоциклы, велосипеды, и растворилась в дыму и пыли. А в яму на площади под лай немецких автоматов падали урывцы – односельчане моей будущей учительницы. Упал в неё и её родной дядя Матвей. Его, не добитого, немцы закопали живым. И долго ещё шевелилась земля в наспех закиданной яме.
Голодный год оккупации провели в репьёвских Россошках. С собою не было ничего, что можно было бы обменять на кусок хлеба. Приходилось просить милостыню. Зимой 1943-го раздолбанные на Сторожевском плацдарме немцы бежали к Курску, оставляя в сугробах урывских полей горы коченеющих трупов. Страшной дорогой возвращались в Урыв беженцы. Армейские сапёры спешили на запад, сделав в минных полях лишь узкий проход к селу. И обозначили тот проход, как вехами, замёрзшими трупами немцев, воткнув их в полевые сугробы. И глядели недавние «победители» на русское горе глазами, застекленевшими на русском морозе. И привёл тот страшный коридор к родному селу, которого ...не было. Ни одного дома, ни одного сарая – лишь обугленные головешки да редкие остовы печных труб, печально глядящие в морозное небо.
Поселились в погребах да блиндажах. Среди минных полей собирали мёрзлую картошку. Заново отстраивали село и поднимали колхоз. А ближе к осени, вместе с подружками отшагав сорок километров, Марфуша пришла в Острогожск и поступила в педучилище. В голодном 46-ом юная учительница давала свои первые уроки в репьёвской семилетке. За партами – почти её ровесники, ученики-переростки. Вместо тетрадей –обрывки газетной бумаги; замерзающие чернильницы отогревали дыханием и ладонями. Девочка-учитель в солдатском ватнике и мадьярских ботинках, получив по карточкам кусок мыла и отрез ситца, за полсотни вёрст несла свой бесценный гостинец маме с тремя меньшими детьми на руках.
Она стала кормилицей семьи, заменив отца, без вести пропавшего в военной круговерти. Рано узнав цену жизни, она ненавязчиво учила и нас ценить и беречь её. Организовав поисковый кружок, из небытия вернула имена тех, кто покоился в безымянной братской могиле. В день 20-летия Победы она сумела собрать со всего Союза у скорбного обелиска родственников и однополчан тех, для кого репьёвская земля стала последним приютом.
Я не знаю, когда она отдыхала, да и отдыхала ли вообще: каждый день после уроков её дом был полон разнокалиберной детворы. С одними она что-то репетировала, с другими писала письма-запросы в военные архивы и музеи. Старшеклассников ненавязчиво втягивала в споры о любви, о жизни, о месте каждого в ней. Она умела каждого слушать и слышать. Но затихали все споры, когда кто-нибудь просил её рассказать о войне. И сеяли её рассказы в наших детских сердцах благодарную память и о расстрелянном немцами партизанском комиссаре Токарском, именем которого назовут позже одну из улиц Репьёвки. И о лётчике-земляке Мамкине, вывезшем на пылающем самолёте из брянских лесов детей, отбитых партизанами у немцев. И о Германе Ляхове, поднявшем свой самолёт с репьёвского аэродрома, чтобы в последнем полёте направить его, горящий, в колонну немецкой техники. И о той отчаянной танкетке за урывской околицей, позвавшей людей на месть.
Не избалованная почестями, Марфа Семёновна и главную свою награду – звание «Отличник народного образования», полученную ею в канун 50-летия, считала преждевременной, полагая, что среди её коллег есть более заслуженные и достойные.
Такими они были – наши учителя по школе и по жизни, не давшие оборваться ниточке исторической памяти. Потянется ли она в день завтрашний?
...Выставка военной техники у Петровского арсенала. Учительница, рассказывающая об оружии нашей Победы и о тех, кто его ковал. Стайка семиклассников на броне «тридцатьчетвёрки», пускающая по кругу пластиковую бутылку с «Пепси». Их дружный хохот на незнакомое слово «мессершмит». Что ж: у каждого поколения свои ценности. Но помоги им, Боже, не растворить нашу общую Память в этом легкомысленном заморском «Пепси».Николай Кардашов,
соб.корр. «Коммуны».
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
