Общество
К 60-летию Великой Победы. Нам дороги эти позабыть нельзя
14.02.2005 00:00
Великая Отечественная война представляется как великая беда, как героическое и трагическое в людских судьбах. Но при этом почти не затрагиваются «мелочи» фронтового солдатского быта. Сергею Титову довелось воевать в донских и украинских степях, форсировать реки Ингулец, Донец, Днепр, освобождать сожженные врагом села и деревни, разрушенные города. О некоторых фронтовых эпизодах и событиях, бывших с ним, он рассказывает сегодня читателям газеты «Коммуна»...
Наступление и оборона, пыльные или слякотные фронтовые дороги, сожженные дотла деревни и села, земляные норы, называемые окопами, и ветхие укрытия от дождя и снега, дневные артиллерийские обстрелы, бомбежки и ночные осветительные ракеты, солдатские котелки с пищей из полевой кухни и рассыпная махорка в самокрутках, радость от того, что на этот раз остался в живых и горечь от потерь однополчан, и многое другое было в моих фронтовых буднях.
Обо всем этом много описано в книгах, показано в кино, война представляется как великая беда, как героическое и трагическое в людских судьбах. Но почти не затрагиваются «мелочи» фронтового солдатского быта. Ну, скажем, жил солдат в окопе, неделями не раздеваясь и не разуваясь, подчас не умываясь. Или может ли человек нашего времени представить солдатский сон из ночи в ночь в полусогнутом положении, прислонив голову к холодной земляной стенке окопа. Да что там, как справить нужду, если голову нельзя приподнять над бруствером, не превращать же окоп в нужник! Все это и тому подобное вроде бы мелочи на фоне больших и малых побед и поражений. Но эти мелочи не выкинуть из судьбы солдатской, они прожиты и пережиты, их выстрадали и превозмогли.
Довелось мне воевать в донских и украинских степях, форсировать реки Ингулец, Донец, Днепр, освобождать сожженные врагом села и деревни, разрушенные города. Но все это общие слова, я же хочу рассказать лишь о некоторых фронтовых эпизодах и событиях, бывших со мной.
Судьба, видно, остаться в живых
Наверное, каждому солдату на передовой кажется, что его участок фронта – самый горячий, опасный. И вовсе не потому, будто хорошо там, где нас нет. Просто на передовой нигде нет легкой жизни.
И все-таки третьему батальону 464-го полка 78-й стрелковой дивизии, в котором я воевал рядовым пехотинцем, приходилось нередко особенно туго. Именно его не раз посылали на так называемую «разведку боем». До сих пор не могу смириться с этим жестоким тактическим приемом ведения войны. Представьте себе: батальон без достаточной артподготовки поднимают в атаку, солдаты становятся живыми мишенями для того, чтобы там, сзади нас, наблюдатели засекали огневые точки противника. Места огневых точек можно легко и быстро заменить, но нельзя воскресить погибших бойцов.
В одной из таких атак я был, к счастью, легко ранен в ногу. Даже в госпиталь не попал, в медсанбате дивизии дней за десять подлечили, и возвратился в свою девятую роту. И здесь решил сменить свою боевую специальность на более «интеллигентную»: стал ротным связистом-телефонистом. Место оказалось вакантным, с электрофизикой был знаком, – как-никак из девятого класса школы попал на фронт.
Связисты бывают разные. Скажем, телефонная связь от штаба полка до батальона – это все же не сама передовая, а телефонисты из батальона связи дивизии с наших ротных позиций уже совсем казались тыловиками. Ротный же телефонист – это тот же пехотинец на передовой, но с повышенным коэффициентом риска и опасности. Пехотинец в бою отвечает лишь за себя, выполняя приказы. А ротный связист вместе с пехотой идет в атаку и, прежде всего, отвечает за связь с батальоном, бережет телефонную линию. Ротные связисты – настоящие труженики фронта, их редко награждали, потому что просто не успевали: от силы неделю-другую наступательных боев они оставались в своей части, а потом зачастую выбывали по ранению или …
В ноябре сорок третьего наша рота, преследуя противника в ночном бою, вырвалась вперед метров на восемьсот от основной линии фронта. Позади, за бугром – наш батальон, слева и спереди на возвышенных склонах – оборона противника, немцам видны, как на ладони, окопы нашей роты, в которой осталось человек тридцать. Видимо, наше командование считало, что потрепанная рота не такая уж большая ценность, а наши вклинившиеся окопы могут попортить нервы противнику, и приказало нам оставаться на месте, заняв подковообразную оборону. Немцы не пытались нас контратаковать, но не давали поднять головы из окопов. Особенно усердствовали вражеские снайперы.
Погода – пасмурная, сизые тучи сплошь покрывали небосвод, часто моросил дождь. А в степи – ни единого деревца, ни строения, крышей нам служило лишь небо. Мы с напарником-телефонистом вырыли общий окоп с земляными сиденьями, в нишу поставили аппарат и приступили к поочередному боевому дежурству.
Разрывы снарядов и мин вокруг нашей позиции не давали покоя. В памятный для меня день 25 ноября во время дежурства вдруг оборвалась связь с батальоном. Видимо, провод, или как мы называли «нитку», срезало осколком. Неписаное, но строгое правило: тот, кто дежурит в этот момент, должен идти восстанавливать связь, передав трубку напарнику. На фронте было много неписаных правил, выполнение которых диктовалось боевой необходимостью, солдатской совестью и фронтовой дружбой. Подергал из окопа «нитку»: если не тянется, значит, метрах в двадцати обрыва нет. Надо было быстро пробежать их, чтобы не стать легкой добычей вражеского снайпера. Ноги закоченели от долго сиденья в сыром окопе, я пробежал, сколько мог вдоль «нитки», и залег. Снова подергал – тянется, обрыв где-то близко.
Вот тут это и произошло. Снайпер уже взял меня на мушку и ждал, когда я буду подниматься, чтобы выстрелить наверняка. Если б поднимался как обычно, – сначала поднял бы голову, а потом встал сам, то пуля попала бы мне прямо в висок. Но я приготовился к новому броску, рванулся вперед, и вместо головы под снайперским выстрелом оказалась моя шея. Как будто кто-то с силой хлестанул меня прутом по голове, пуля насквозь пробила шею. Я прижался к земле, опасаясь новых выстрелов снайпера, но он больше не стрелял в неподвижно лежащего солдата.
Однако надо во что бы то ни стало восстанавливать связь. Можно было б двигаться по-пластунски, но шея не держала голову, и ползти я не мог. Тогда развернулся перпендикулярно к «нитке», взял голову в ладони, на локтях передвигал ее, а потом сдвигал все тело. Так, с черепашьей скоростью добрался до обрыва, соединив концы провода. Из кармана шинели достал наушник, один конец присоединил к оголенному проводу, а другой воткнул в землю, – говорить нельзя, а слышать переговоры можно. Слышу – есть связь!
Через некоторое время между мною и окопом стали рваться мины, одна из них снова перебила «нитку». Мой напарник выскочил из окопа, быстро соединил концы провода. Я взял голову в ладони, повернулся к нему и крикнул:
– Ну, как дела?
– А ты еще жив? – удивился напарник, – сейчас санитаров вызову.
– Не надо, а то их снайпер сразу подстрелит. Я как-нибудь сам выползу.
Все-таки через некоторое время из-за бугра появились санинструкторы и два санитара с носилками. Перебежками санинструктор добрался до меня, перевязал мне шею и с его помощью я доковылял до санчасти, а потом был отправлен в госпиталь в Днепропетровск.
Пробитый вражеской пулей
В госпитале я пробыл два с лишним месяца. Когда рана благополучно зарубцевалась, меня перевели в «палату выздоравливающих», а затем – маршевая рота и снова на фронт. Сначала связистом, потом разведчиком батареи 120-ти миллиметровых минометов 76-го гвардейского полка 27-й Краснознаменной, ордена Богдана Хмельницкого гвардейской стрелковой дивизии участвовал в боях за освобождение правобережной Украины, города Одессы.
В начале лета 1944 года нашу армию перебросили с 3-го Украинского на 1-й Белорусский фронт. Может быть, символично, что легендарная 8-я гвардейская армия – боевой гарнизон обороны Сталинграда – участвовала впоследствии в штурме Берлина. До этого были длительные бои за освобождение Польши от немецко-фашистских оккупантов, форсирование Вислы, освобождение Варшавы, Лодзи.
14 января 1945 года после мощной артподготовки наши войска начали наступление и подошли к границам фашистской Германии. Но в тылу остался многотысячный гарнизон окруженного города Познани. Нашей дивизии приказали освободить этот польский город. Помню, что в последний день января мы штурмовали один из домов, где засели немцы. Нужно было перебежать неширокую улицу, ворваться в пролом в стене дома и «выкуривать» из него врага. Преодолеть предстояло всего каких-нибудь двадцать метров, но улица усиленно простреливалась кинжальным огнем. Рядом со мной готовился к перебежке мой друг-однополчанин Костя Скрипкин. В обеих руках у него катушки с телефонным проводом, сбоку висел автомат, с другого – аппарат, за спиной вещмешок, – трудно будет связисту выполнить быстрый рывок с такой амуницией. Я кричу ему:
– Костя, дай мне одну катушку, хоть рука у тебя будет свободной, бежать удобней.
В правую руку взял катушку с проводом, левой прижал на спине автомат, чтобы не болтался, и побежал. Где-то посредине улицы я вдруг почувствовал сильный толчок в грудь. Зажав левой рукой рану, продолжал бежать, ворвался в пролом и упал. Толя Филюрин, мой напарник-разведчик, наскоро перевязал мне грудь, насколько это было возможно в тех условиях, и перенес меня в цокольный этаж дома, где уже находились другие раненые. Польская зима помягче нашей российской, но все равно лежать без движения в холодном полуподвале радости мало. К тому же мне было трудно дышать: кровь залила легкие, и чуть более глубокий вдох отзывался нестерпимой болью. Отправить меня в тыл не было никакой возможности из-за непрекращающегося ни на минуту вражеского обстрела. Пришлось несколько часов ждать темноты.
Когда вечером в медсанбате меня привели в сидячее положение, я смог дышать немного свободнее и разобрался, что же со мной случилось. Оказалось, пуля пробила красноармейскую книжку, комсомольский билет, лежавшие в нагрудном кармане гимнастерки, прошла мимо сердца и застряла в правом легком. Подумал: а что если бы я бежал на десятую долю секунды быстрее, пуля пронзила бы мне сердце. Но повезло в очередной раз. Мой комсомольский билет, пробитый вражеской пулей, хранится в Воронежском музее боевой славы. Пуля так и осталась у меня в груди и вот уже шестьдесят лет я вешу на девять грамм больше своего собственного веса.
А за участие в боях за освобождение города Познань я был награжден орденом «Слава» третьей степени.
Ради жизни на земле
Самое большое желание солдата после госпиталя – снова попасть в свою часть, в свою фронтовую семью, с которой сроднился за долгое время боев и походов. В марте сорок пятого, за два месяца до конца войны, я прибыл в свою батарею 76-го гвардейского стрелкового полка. Довелось мне участвовать и в последней битве с фашистской Германией.
16 апреля в 5 часов по московскому, в 3 часа по местному времени началась мощная артподготовка атаки. Бомбардировочная авиация наносила удар за ударом по опорным пунктам противника. Поле боя ярко осветили зенитные прожектора, ослепляя врага. Пехота и танки за артиллерийским огневым валом пошли в атаку. К 12 часам дня наша дивизия достигла Зееловских высот – следующей заранее подготовленной оборонительной линии немцев. Снова начались кровопролитные бои. К вечеру же 17 апреля наши войска завершили прорыв обороны противника на Зееловских высотах и вышли на дорогу Кюстрин – Берлин. В ночь на 23 апреля наша дивизия в составе 8-й гвардейской армии вышла к реке Шпрее, форсировала ее, затем сходу форсировала и реку Даме. А в районе аэропорта Шеневейде войска нашей армии соединились с войсками 1-го Украинского фронта.
Штурм Берлина начался 25 апреля. Наша дивизия выступала совместно с танкистами 1-й гвардейской танковой армии и направлении Тиргатрена, вдоль западного берега реки Шпрее. За каналом Ландвер в четырехстах метрах находилась Имперская канцелярия, а немного дальше на север – рейхстаг. Преодолевая отчаянное сопротивление фашистов (удивляюсь бесперспективному упорству гитлеровцев), советские воины все глубже врезались в правительственные кварталы Берлина. Наша батарея расположилась в каком-то то ли сквере, то ли обширном дворе. Спереди пролегала улица, с боков возвышались руины полуразрушенных зданий, а позади располагалось длинное полуподвальное строение, похожее на бомбоубежище. В нем ютились женщины, дети, старики, видимо, жители близлежащих разрушенных домов.
По вечерам мы, набрав в завалах рухнувших зданий разных деревяшек, разводили костер и вели разговоры о былом и предстоящем. В один из вечеров к нам из находящегося рядом полуподвала приблизилась девчушка лет пяти, остановилась неподалеку, – пальчик во рту, носком ноги ковыряет землю, – и с наивным любопытством смотрит на незнакомых дядей. Я поманил ее, она без всякой робости подбежала ко мне, я посадил ее к себе на колени… Мне трудно передать словами то чувство, которое я переживал в те минуты, когда прижимал к груди это маленькое существо, олицетворяющее мирную жизнь. Девочка смотрела на меня доверчивыми глазами, а я улыбался, выражая свою нежность к ней.
К сожалению, поговорить нам не было возможности, потому что в то время мое владение немецким языком ограничивалось двумя выражениями: «хенде хох» и «Гитлер капут». И все-таки мы познакомились. Тыча себя пальцем в грудь, я называл свое имя: Сергей, Сергей. Потом пальцем на нее. Через несколько повторов она догадалась, чего я добиваюсь, и назвала себя – Ингрид. На второй вечер Ингрид опять подбежала к нашему костру, я снова посадил ее себе на колени, открывая все шлюзы доброты своего сердца к этой маленькой немецкой девочке.
Сейчас той Ингрид далеко за шестьдесят, наверное, у нее есть дети, внуки. Вряд ли она помнит русского солдата тех майских дней. Но уверен, что в наши дни Ингрид, как и я, думает о счастье всех детей, желает мира и добра всем людям на земле.Сергей ТИТОВ,
инвалид Великой Отечественной войны,
профессор ВГУ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
