Общество
К 60-летию Великой Победы. Родом из военного детства
25.01.2005 00:00
С жестоким дыханием войны журналист Вячеслав Красов знаком не только по книгам и кинофильмам. Многие драматические события тогдашнего времени происходили на егох глазах и, несмотря на детские годы, отпечатались в памяти на всю жизнь. Они принесли людям невиданные страдания, изуродовали и его судьбу. Перед войной родители Красова, мать Любовь Сергеевна и отец Дмитрий Васильевич, переехали учительствовать в начальную школу небольшого хуторка Малейчик Касторенского района Курской области. И первые «малеевские» годы стали «золотыми»...
С жестоким дыханием войны я знаком не только по книгам и кинофильмам. Многие драматические события тогдашнего времени происходили на моих глазах и, несмотря на детские годы, отпечатались в памяти на всю жизнь. Они принесли людям невиданные страдания, изуродовали и мою собственную судьбу.
Перед войной мои родители, мать Красова Любовь Сергеевна и отец Дмитрий Васильевич, переехали учительствовать в начальную школу небольшого хуторка Малейчик Касторенского района Курской области. И первые «малеевские» годы стали «золотыми» в моей недавно начавшейся жизни. Я был одет, обут, накормлен и обласкан всем окружением. В то время учителя были весьма почитаемыми людьми среди поголовно неграмотных жителей хутора. Часть этого доброго чувства переносилась и на меня. Мужики и бабы часто угощали меня яблоками, медом, оладьями, молоком. Школьницы наперебой стремились поиграть со мной и поносить на руках. Я был в полной уверенности, что меня ждет только хорошее.
И вот я впервые услышал незнакомые, произносимые рядом слова: «война» и «немец». В них звучала большая тревога. Надвигалось что-то непонятное и страшное. Вскоре на войну ушел отец. В нашу квартиру стал часто заходить дядя Алексей, по прозвищу Жидок, а потом и вовсе перешел к нам жить. Через хату остались тетя Поля и трое ее и дяди Алексея детишек. Потом у мамы родился маленький Саша.
Гармошка на память
Первыми зримыми признаками войны для меня стали частые постояльцы с оружием. Они направлялись на фронт. Помню, у одного была большая сабля. Она стояла в углу, и мне очень хотелось подержать ее в руках. Но не разрешили. В разговорах взрослых часто слышалось: «Прет немец! У него оружья скоко хошь, а у нас не хватает! Не дай Бог, будет здесь!» В зимнем окне проглядывали местные парни с самодельными, из досок и палок винтовками, возвращавшиеся из соседней Семеновки. Они учились воевать.
В мае 42-го возвратился с войны раненый в ногу отец. Перед глазами встает дикая сцена: по комнате бегает изрыгающий угрозы и ругательства Жидок. И отец, умоляющий мать не разбивать семью. «Куда же я теперь? У меня – ребенок», – отвечает мать. Отец хватает топор и со всей силы бьет обухом по грядушке роскошной для той поры металлической кровати, которую он, устраивая свою семейную жизнь, привез аж из Москвы. И уходит к родителям в Верхотопье. Навсегда. А отметина на кровати осталась как напоминание о дне, когда была разбита жизнь нескольких людей, в том числе и моя.
Летом 42-го немцы подошли совсем близко, бомбили узловую железнодорожную станцию Касторная. Их самолет-«рама» сбрасывал листовки: «Советские гражданочки, не ройте ваши ямочки! Приедут наши таночки – зароют ваши ямочки!» Косяками побрел бесхозный скот – за ним уже некому было смотреть. В июне дядя Алексей попал в районную больницу, и мама переехала с детьми к его сестре – тете Наташе.
В начале июля через хутор пошли наши отступающие части. Стояла жаркая безветренная погода. На небе – ни облачка. Войска отступали огромным, беспорядочным потоком: на машинах, на лошадях, пешие. Озлобленные и пыльные солдаты были неразговорчивы. Просили воды, жадно пили и устремлялись дальше. Куда? Теперь-то я знаю, что шли они к Воронежу. А тогда, глядя, на невиданное страшное зрелище, об этом, конечно, не задумывался. Один боец, увидев Аню, стоявшую рядом со мной, закричал: «Дочка! Бери гармошку! Мне она уже не понадобится, а тебе может пригодиться. Учись играть!» Аня взяла и, надо сказать, оправдала надежды щедрого незнакомца. Много раз, уже после войны, она радовала всех своей прекрасной игрой.
Бегство войск продолжалось и ночью. Вдруг началась стрельба. Мы попрятались в погреб. Неужели уже немцы? Оказалось – нет. Наши в ночной неразберихе «угостили» своих, подходящих к хутору по другой дороге. Утром я проснулся в погребе. И очень испугался – рядом никого не было. С плачем побежал в хату, где, к счастью, нашел всех родных живыми и здоровыми. Подожженная в ходе перестрелки крайняя хата тетки Аксютки с рядом расположенного хутора Ломовец полыхала еще полдня.
Основная волна отступающих схлынула. Дальше шли небольшие группы и одиночки. Они спрашивали дорогу и поспешно уходили на восток. Наконец, поступило затишье. …
Под немцем
Первого немца я увидел, выйдя утром на улицу. Невдалеке рослый детина с размаху бил прикладом русской винтовки о дерево, пока не расколотил его вдребезги. Я спрятался в хате и смотрел на происходящее уже через окно. Немцы быстро обосновались в хуторе. Здание школы, где мы раньше жили, превратили в комендатуру. От нее туда-сюда засновали автомашины. Назначили старосту и его помощника. Заставили около комендатуры вырубить вишни, садовый кустарник и скосить бурьян – для безопасности. Рядом поставили на столбе вращающийся во все стороны крупнокалиберный пулемет, около которого всегда стоял часовой. С помощью землеройной техники спрямили дороги. По ним помчались юркие мотоциклисты с донесениями. Соорудили виселицу. К ней согнали всех хуторян и объявили: «За неподчинение – смерть». Люди стояли, не шелохнувшись от страха.
И потекла наша непредсказуемая жизнь «под немцем». Мне к этому времени шел уже шестой год, и многие эпизоды помнятся до сих пор. Вот некоторые из них. Над высоким бугром через наш хутор, почти касаясь брюхом земли, на восток каждый день летели огромные немецкие желто-коричневые самолеты. Казалось, им нет числа. А наши совсем не показывались. «Воронеж летят бомбить», – тихо говорила мать, провожая взглядом очередную стаю. «И кто же их гадов остановит?»
За околицей немецкий унтер-офицер каждый день нещадно гонял строем большую группу пленных, изъявивших желание послужить новому порядку. До сих пор звенит в ушах металлическое: «Линкс, линкс»! – Левой, левой!
«На бугре наш убитый лежит, – убивалась тетя Наташа. – Не по-божески это! Надо бы похоронить. Но как? Немцы увидят – убьют!». Под вечер они с тетей Нюрой взяли лопаты и украдкой пошли на бугор. И там со всеми предосторожностями предали бедного земле.
Немецкий солдат конвоирует задержанного. Крупный, небритый мужчина в гражданской одежде со связанными назад руками обреченно идет впереди. «В лес на расстрел повели, сволочи!» – шепчет соседка, утирая слезы.
В конце хутора остановился крытый грузовик. Из машины вышел немец и пошел по своим делам. «Что же он везет?» – обуяло меня любопытство. Я побежал к грузовику, заглянул внутрь… И похолодел – прикрепленные за руки и ноги под потолком висели одетые в исподнее мертвецы. Бледный от неожиданности, я прибежал в хату и рассказал об увиденном. Мать дала мне затрещину: «Я кому сказала – не лезь куда не надо!» И, отойдя от страха за меня, произнесла: «Своих везут, хоронить где-то будут».
В соседней хате поселились два офицера. Солдаты быстро соорудили для них через дорогу открытый походный туалет: вырыли яму и на двух козлах по бокам закрепили две жерди – одну для сидения, другую для упора. Офицеры нисколько не стеснялись русских и отправляли свои естественные надобности прямо у всех на виду.
Один солдат утащил наше ведро для питьевой воды под колодец и стал из него подмываться. Моя мать, увидевшая такое кощунство, подбежала к немцу, вырвала ведро и стала его отчитывать. Сконфуженный голый немец спрятался в кустах. Мама сильно рисковала, но женщина она была смелая, и на этот раз все обошлось благополучно.
По этапу
Скоро наше существование стало полностью непредсказуемым. Да, жили впроголодь, объятые страхом. Но хоть среди своих. А тут… Пришедшего из больницы дядю Алексея, отчима, кто-то «заложил» немцам, сообщил, что он был председателем колхоза. А они в таких случаях действовали быстро. Нам довели приказ – выселить (вместе с еще одной семьей), как опасный элемент. На сборы – один час. Боже мой, что здесь началось! Крики, стенания, суета! Отчим кинулся откапывать яму в хате, где были спрятаны пожитки. «Доброхоты» тут же доложили немцам – в хате спрятано оружие!
Примчались солдаты, надавали взашей отчиму. Мы успели взять только самое необходимое. И вот в ночь, в сопровождении двух вооруженных солдат нас гонят… Куда? Пока в соседнюю Семеновку… А что будет дальше? Никто не знает… Отчим везет тележку с добром, к ее грядушке привязана корова. Сзади идет мать с Сашкой на руках, и мы с сестренкой Зиной пешком.
В Семеновке немцы собрали десятки таких же как мы, ненадежных. Спать уложили на выгоне, на голой земле. Был конец сентября, приближались холода. Проснувшись утром, мы увидели, что все кругом: деревья, трава и наша постель покрыты густым инеем. Отчима хотели расстрелять прямо в Семеновке. Но его кто-то предупредил, и он успел затеряться среди остальных. А когда двинулись в путь, отчим к нам присоединился и снова «впрягся» в тележку.
[[img]=p726449558.gif (c)]
Так и шли мы по этапу – от одного населенного пункта к другому. Один день – один этап. И всего их набралось десятка полтора. Каждая остановка – те же заботы: найти дров для костра, сварить чего-нибудь на пятерых. Или добыть еды у жителей. Все это «доставалось» отчиму. Без его хватки, житейской сметки нам пришлось бы очень туго. После долгих мытарств наши две семьи пригнали на поселение в деревню Суходол Верхнелюбажского района Курской области и бросили – живите, как сможете. Деревня стояла на отшибе, и военные действия обошли ее стороной. И немцев не было. Только полицаи из местных. Мы стали на квартиру у одного деда с бабкой. С большими трудностями отчим устроился на подработку, мать готовила из того, что Бог послал, стирала, обвязывала и обшивала.
Овраг на пути к дому
Мы прожили в Суходоле около пяти месяцев. Немцев разбили под Сталинградом, затем и под Касторной. Красная Армия приближалась к Суходолу. Наступил момент, когда немецкие прихлебатели тихо «смылись» и власть снова стала рабоче-крестьянской. Пора было возвращаться в родные края. Нам выделили лошадь с санями, и мы тронулись в путь. Но дорога домой оказалась очень непростой.
Большая неприятность поджидала нас уже в первый день. Отъехали километра три от Суходола и остановились перед крутым бугром. Дорога наверх шла по карнизу расположенного справа довольно глубокого оврага.
«Детки, слезайте! Лошади будет легче», – сказала мать, ссаживая нас с саней. На середине бугра сани пошли «в раскат» и вместе с лошадью опрокинулись в овраг. Лошадь упала на спину, постромки оборвались, хрястнула оглобля. Поклажа вывалилась из саней. Лошадь тут же вскочила на ноги. К счастью, обошлось без переломов – овраг был засыпан глубоким снегом. Что было бы, останься мы на санях – один Бог ведает…
Отчим прыгнул в овраг, распутал и связал сбрую, скрепил, как мог, треснувшую оглоблю. Снова запряг лошадь и осторожно повернул к началу подъема. На этот раз вещи наверх завозили двумя заездами, по более длинному, но менее крутому пути. В первой же встречной деревне остановились на ночлег. Ехать сразу дальше было рискованно – лошадь после такого падения надо было поберечь.
Много разных происшествий случилось, пока не показался родной хутор. Ночевали, где пустят, питались тем, что подадут. По пути встречали следы недавно проходивших боев – разбитые танки, машины и орудия, разрушенные мосты, огромные воронки от снарядов и бесчисленное множество стреляных гильз.
«Тпру! Приехали – Малейчик!» – оповестил отчим на четырнадцатый день пути. С радостным гамом соскочили мы с саней. Но что это? Вместо аккуратного благоустроенного дома взору предстал полуразрушенный барак. «Да… Жить здесь пока нельзя – нужен большой ремонт», – промолвил отчим. – «Поедем к Машке!» Его сестра Казьмина Мария Васильевна жила в рядом расположенном хуторе Ломовец. У нее самой было пятеро детей и муж на фронте. И на всех одна изба с большой печью.
Да, редкостная русская душа, легко отзывающаяся на чужую беду. Она без лишних слов приняла к себе новых жильцов. Казалось, самые горькие дни остались позади. Но жизнь, как это часто бывает, внесла в наши надежды свои, неприятные поправки… Вячеслав Красов.
Рисунок Николая Провоторова.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
