Общество
Круговая порука. Рождественская история
27.02.2004 00:00
Избушка завороженно смотрела своими окошками на дремучую стену корабельного бора. Бор этот притягивал к себе какой-то тайной. Не отвести было от него глаз, когда заходящее солнце догорало на облаках, похожих на парусные корабли, и тонкий, как волосок, серп месяца тихо всплывал над почерневшей от молнии разлапистой сосной. На ее оголенной макушке любила отдыхать серая ворона. И казалась она посланницей знакомого, но...
Избушка, в которой я одно время жил дачником, завороженно смотрела своими окошками на дремучую стену корабельного бора.
Бор этот притягивал к себе какой-то тайной. Не отвести было от него глаз, когда заходящее солнце догорало на облаках, похожих на парусные корабли, и тонкий, как волосок, серп месяца тихо всплывал над почерневшей от молнии разлапистой сосной.
На ее оголенной макушке любила отдыхать серая ворона. Иногда она поворачивалась в нашу сторону, вскаркивала, показывая блестящий черный галстучек на серой шейке. И казалась она посланницей знакомого, но далеко еще не разгаданного лесного мира, которая столько перевидела на белом свете, что можно было бы, наверное, написать роман.
Иногда вороне что-нибудь перепадало на ужин. Цепко придерживая лапками свой трофей, она аппетитно потюкивала клювом, и драчливо кружились рядом бойкие синички, подхватывая на лету случайные крохи.
Да и сама ворона не пренебрегала крохами. Однажды она даже украла с нашего стола под рябиной недоеденную куриную ножку и, усевшись на свою любимую сосну, долго там лакомилась.
Мы простили вороне это нахальство, и она совсем осмелела. Уж не посматривала на нас исподтишка, когда мы садились вечерять на свежем воздухе, а устраивалась поближе – на угловом столбушке, венчающем легкую ограду из осиновых жердинок.
К этой оградке в зарослях дикой малины частенько подходили обитатели бора. Однажды здесь по первоснежью я увидел отпечатки лисьих лап. Присмотрелся – и заметил: кумушка бежала по свежему следу зайца, часто останавливаясь и приседая. Неподалеку серела широкая вмятина с крупной россыпью еще теплых кругляшей. Значит, тут еще был сохатый, отдыхал. Рядом с глубокими лосиными следами были разбросаны бесчисленные заячьи наброды, а в нескольких шагах – плотная мелкая овальная ямка, лежка косого. Необычным показалось мне это соседство – соседство трусливого зайчишки с царственным лесным великаном. Все было по старой пословице: не ищи зайца в бору – на опушке сидит.
Где только можно ищет покровителей косой. Однажды за своей избушкой мы пропалывали картофельные грядки. И подозрительным показалось нам поведение старой вороны – кося на нас хитрым глазом, она нетерпеливо пританцовывала на осиновой жердочке, все норовила слететь в заросли малинника, но все не решалась: ждала, наверное, когда мы благодушно отвернемся в другую сторону.
Но не дождалась однако. Я прогнал ворону, стал искать, что это такое она усмотрела в кустах, за грядками. И вдруг увидел его, крохотного зайчонка, которого даже можно было спутать с крысенком. Только трепетные в красных прожилках ушки выдавали в этом нежном существе косого. И было просто удивительно, как лиса, ворона, наш зеленоглазый кот Мультик – да мало ли кто! – еще не успели отведать молодой зайчатинки!
Мы завернули найденыша в тряпицу. Принесли в сенцы. Он жалобно попискивал.
– Кушать, наверное, просит, – догадался кто-то из нас. – Давайте натрем ему морковки!
Но зайчонок даже не взглянул на наше блюдо.
Прибежала соседская девочка Маруся, заругалась:
– Кто ж таких крохотуль морковкой кормит? Где у вас молоко?
Молока у нас не было. Тогда Маруся заявила решительно, что забирает зайчонка к себе. У них как раз в хлеву коза Барбара раздоилась!
Мы засомневались – станет ли зайчонок лакать молоко, как наш кот Мультик. Но у Маруси и тут был готов ответ:
– А я ему молочка – через соску. У меня и пузырек для этого есть!
Легкая рука оказалась у Маруси. Привык зайчишка к аптечной соске. А заодно и нас перестал бояться. Забавно было смотреть, как он привставал на задние лапы, водил туда-сюда чуткими ушами, как бы прислушиваясь к таинственной беседе старых сосен.
Заглядывал к Марусе и лесной обходчик дядя Паша. Он смеялся:
– Ты глянь! Уж и зубки наш Борька показывает. У них, зайчат, что и у ребят, – по два зуба сидят.
Узнали мы от дяди Паши: нет у них, у зайцев, ни нор, ни гнезд, где бы они могли спрятаться. Только и спасаются веселыми ногами. И еще легкая шкурка косого выручает. Бывает, догонит его лисица, ухватит за шкурку, а он – дерг, оставит у рыжей в зубах свой клок на память, да и завихрил дальше!
И еще косого плодовитость спасает. За лето у зайчихи бывает по три выводка, и семья может состоять из двух десятков малышей. Правда, они не живут вместе и, конечно, не знают друг друга «в лицо». Вообще, зайчата даже одного выводка находятся вместе лишь несколько минут. Появятся на свет где-нибудь в густой траве или под кустиком, пососут материнского молока и – разбредутся в разные стороны.
Все эти дни мамаша находится от детишек на приличном расстоянии. Не стоит привлекать к ним лесных пиратов! Но все-таки время от времени прибегает кормить. Правда, не всегда успевает добежать до своих шалунишек – увидит какого-нибудь пришлого, чужого, да и отдаст ему свое молоко с радостью.
– Может, вы зря, ребята, природу поломали, – говорил дядя Паша. – У них, зайчих, круговая порука. Друг дружке добром платят. И нашего Борьку, конечно бы, выкормили. Интересно, куда вы его денете, когда вырастет?
За разными деревенскими делами незаметно подкралась осень. Корабельный бор пошумливал мокрыми верхушками, вздыхал.
Улетели на юг птицы. Лишь наша ворона не думала никуда улетать. Она, нахохлившись, сидела на почерневшей от молнии сосне, вскаркивала. Наверное, она вспоминала то золотое времечко, когда ей щедро перепадало от дачников на обед, да еще и на ужин от Борькиной миски кое-что оставалось.
Вырос за лето наш зайчишка, оброс серой шелковистой шерсткой. Приходил дядя Паша, брал Борьку на руки, оглядывал через очки его лапы.
– Подь сюда! – звал он нас. – Ступни-то у нашего Бориса густыми волосками покрываются. Стало быть, бегать ему вскорости по глубокому снежку, как на лыжах.
Зима все ближе подкатывала. Вырос у синей кромки зябко шумящего бора пахучий сенный стожок – сытный запас для Марусиной козы. Барбара блаженствовала в своем теплом хлеву, все отъедалась. А вот Бориска отъедаться с козою не желал. Он то и дело подбегал к глядящим на лес тесовым воротам, выставлял чуткие, острые ушки, которые с каждым днем становились все белее, прислушивался к чему-то.
– К снегу прислушивается, – объяснял дядя Паша. – Ляжет он скоро: ишь как усишками поигрывает озорник. Чует новогодье!
Мы тоже все чаще поговаривали о Новом годе. Маруся еще с осени присмотрела на солнечной полянке ладненькую пушистую елочку, которая прямо-таки светилась от счастья, что наконец выросла, стала – как невеста, всему корабельному бору на загляденье. Поставить такую красаву в горнице да обвесить ее гирляндами стеклянных игрушек – каким это могло стать блестящим праздником!
– Оно, конечно, так, – соглашался дядя Паша, вздыхая. – А потом – куда елочку? Выбросить?
– А если нам эту елочку – не рубить? – перед самым новогодьем вдруг осенило нашу Марусю. – Давайте прямо там, на полянке, и устроим себе праздник! А?
Мысль была настолько смелая, что у нас даже не хватило духу возразить.
– Тогда зачтется вам, ребята, – сказал дядя Паша дрогнувшим голосом. – Я еще не знаю как... Но зачтется!
Сегодня я вспоминаю очарование той Рождественской ночи в старом бору как сказку.
Конечно же, мы засветло засобирались к своей елочке. Впереди в больших подшитых валенках крупно шагал дядя Паша, загадочно посмеиваясь в свои вислые, прокуренные усы. Снег падал медленно и очень важно, и хлопья его были такими большими, что, казалось, с неба слетает новогодняя вата.
Как всякий долго живущий на природе человек, дядя Паша различал деревья по голосам. Чуть поскрипывала обожженная молнией сосна, будто кто по ней водил волшебным смычком. Что-то нашептывала у просеки береза, которой жаль было расставаться со своими последними золотыми монетками. А замшелая ель, что маскировала тропку на нашу полянку, казалось, с хрустом разминала свои заснеженные лапы.
– Кар-р! – изумилась седая ворона, завидев нашу процессию.
И мы тоже вскрикнули от изумления, когда сразу же за просекой увидели на полянке свою елочку. Она вся смеялась и искрилась. Она созвала себе на пир синиц, чечеток, снегирей, которые трещали, свистели, чвикали, весело подбирая на старательно притоптанном снежном пятачке зерна и крошки.
– Ну как? – спросил дядя Паша, весь светясь.
Мы не успели его похвалить, потому что в горле у нас что-то крепко перехватило: тут и там на нашей елочке, показывая свою благоту, покачивались разноцветные жамки, конфеты, яблоки. А венец елки с нависшей снежной шапкой украшала большая оранжевая морковка.
– Дядя Паш! – засмеялась Маруся. – А морковка-то зачем?
– Затем, – тоже засмеялся дядя Паша, – Бориске нашему! Что же ты его, Маруся, на руках держишь? Выпускай!
Зайчишка плюхнулся в сугроб. Его белая шкурка тотчас же слилась со снежной белизною. Только два темненьких глаза весело поблескивали. Сделав круг под елкой, Бориска остановился, сел столбиком, будто вопрошая: «Что это вы, братцы, со мной не скачете?»
Дядя Паша, посмеиваясь, вынул из кармана слаженную из бузины дудочку-сопелку и запиликал «Русского».
– Ай, пляши, жизнь! – озорно притопнул он валенком и пошел, пошел бочком, припевая:
Из-за леса, из-за гор
Едет дедушка Егор.
Едет, едет в гости к нам.
Трам-там-там! <
И под эту нехитрую попевку ноги у нас тоже заходили сами собой. И Бориска прыгал вокруг елки, показывая свою затейливую заячью удаль, и все никак не могла в себя прийти от изумления столько всего перевидавшая на белом свете седая ворона на сосне.
До трогательных мелочей запомнилось мне то волшебство в рамонском корабельном лесу. Если человек зависит от природы, то и она от него зависит. Только доброй круговой порукой обретает земля праздник.Владимир ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ. <
Рамонский район.
<
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
