Общество
Мария Мордасова из рода Яркиных
30.01.2015 00:00
Имя в искусстве | К 100-летию со дня рождения великой русской певицы Марии Николаевны Мордасовой
<p ><font ><strong>Имя в искусстве </strong> |<em> К 100-летию со дня рождения великой русской певицы Марии Николаевны Мордасовой </em></font> </p>,<p > </p>,<p > <strong> Виктор Силин<hr align='left' width='20%' color='#000000' size='1'></hr></strong></p>,<p ></p>,<p > В тот день исполнялась третья годовщина, как Воронеж освободили от немцев, и по сему поводу намечался большой концерт Воронежского хора. А с утра - генеральная репетиция. Все не то чтобы явно мандражировали, но чувствовалось какое-то внутреннее волнение. Оно заставляло собраться, сгруппироваться. <br></br> <br></br> А тут еще спозаранку на репетицию пожаловали первые участницы крестьянского хора Митрофана Ефимовича Пятницкого, а ныне - колхозницы, Кривцова и Калашникова. И от этого волнение еще больше усилилось: как они, познавшие уроки выдающегося фольклориста, оценят их пение? <br></br> <br></br> Из небольшой комнатки, расположенной притык к репетиционной, друг за другом вышли худрук Воронежского хора и композитор Массалитинов, директор Рогинская и участницы хора имени М.Е.Пятницкого Кривцова и Калашникова. Обе были в валенках, с накинутыми на плечи видавшими виды шаленками, когда-то черными в редкую полоску, а теперь изрядно полинявшими, ставшими серыми и невзрачными. <br></br> <br></br> Массалитинов, чуть выждав, негромко, но с нажимом на каждое слово произнес: <br></br> <br></br> - Итак, начнем. Пройдем все по порядку. <br></br> <br></br> Тут же шум умолк, а гости и Рогинская присели на лавку, стоявшую неподалеку вдоль стены. <br></br> <br></br> - В этом году мы отмечаем славный день освобождения любимого города в условиях мирного строительства, - вышла чуть вперед ведущая концерта. - И воронежцы, весь советский народ, от чистого сердца благодарят доблестную Красную Армию и величайшего полководца, мудрого и гениального товарища Сталина. Им мы обязаны жизнью, радостным настоящим и прекрасным будущим. С этими мыслями и чаяниями воронежцы идут навстречу выборам в Верховный Совет СССР, которые состоятся 10 февраля. И потому сегодняшний большой концерт мы открываем песней о первом всенародном кандидате - товарище Сталине 'Ты цвети, наш край родимый', написанной композитором Константином Масалитиновым на слова поэта и сказителя Ивана Ольховского. <br></br> <br></br> И тут же, без малейшей паузы, вступил хор: <br></br> </p>,<p > <strong>Б</strong>абка-повитуха вышла в сенцы, где на пороге дед, Степан Дмитриевич Яркин, раз за разом сворачивал 'козью ножку'. <br></br> <br></br> - Ну что смолишь одну за другой цигарки? - сказала незлобиво, а больше для порядка, повитуха. - Разродилась, слава Богу, Прасковьюшка. Девка у вас теперь, у Яркиных. Орет, горластая, смолку нету. Нешто певуньей, как и мать ее, будет... <br></br> <br></br> Дед затушил самокрутку, сунул ее в карман и зашел в избу. На полатях под стеганым ватным одеялом лежала невестка деда Степана, Прасковья, а рядом, с правого плеча, завернутая в старую застиранную и оттого мягкую холстину, лежала примолкшая новорожденная. <br></br> <br></br> - Ну вот, - первое, что сказал дед Степан, - с прибавлением семейства, значит. Третья по счету, получается, у вас с моим сыном Николаем доченька. <br></br> <br></br> Зимний день короток. В обледенелое оконце еле-еле проскальзывали остатки первого февральского дня. <br></br> <br></br> - Как назовем-то? - спросил дед Степан. <br></br> <br></br> - Марусей, Маней, - услышал он в ответ. <br></br> <br></br> И было сказано Прасковьей это так утвердительно и веско, что никаких сомнений насчет имени новорожденной уже и быть не могло. <br></br> <br></br> - Мария так Мария, - согласился дед Степан. - В нашей Нижней Мазовке еще одна Маня будет. Пойду-ка я ей лапотки сплету. <br></br> <br></br> - Да какие ж ей лапотки? - всплеснула руками повитуха.- Дите только народилось... <br></br> <br></br> - А впрок будут, - нашелся дед. - Не успеешь глянуть - встанет на ножки наша Манечка и бегом побежит. <br></br> <br></br> Спустя многие-многие годы, став известной певицей, объехав полмира, Мария Николаевна вспоминала: 'Дед Степан никогда молча не ходил - всегда песня с ним, лапти плел мастерски - они у него только отлетали, и работал обязательно с песней'. </p>,<p > <strong>Н</strong>ижняя Мазовка - деревня, входившая в Черняновский сельсовет, что на Тамбовщине. Деревня она и есть деревня. Ни церкви, ни школы. Зимой снега наметет так, что и дверь в избу не откроешь, а осенью от дождей черноземы раскиснут - хлябь непролазная. И только весной и летом здесь настоящий рай. <br></br> <br></br> По соседству же целая россыпь сел - Малиновка, Татаново, Горелое, Перкино, Черняное, конечно... Как-то в начале семидесятых приехала Мордасова на родину, и как обычно получился импровизированный концерт. Собрались подруги детства, двоюродные сестры. Сначала, понятное дело, разговоры. Как водится, родителей помянули. <br></br> <br></br> - Мама наша все в рифму говорила, - вспоминала Мария Николаевна. - А следом и мы, дети, стали рифмовать. Вот так, например: 'картошка - Тимошка - гармошка'. Получался стихотворный ряд. <br></br> <br></br> - А помнишь, как на большой православный праздник ты запела, да во всю мощь? - спросила Мордасову подруга детства Аграфена Ильинична Савенкова. - А маманя тебя тут же окоротила: 'Да разве ж можно под Николин день песни играть?!' А ты ей ответила: 'Может, оно и грех это, мама, но только песня у меня из самой души идет'. <br></br> <br></br> - Сколько лет прошло, а ты, Груня, оказывается, помнишь, - растрогалась Мария Николаевна. - Оно верно: душа поет - значит, праздник. А от мамы мне в наследство достался целый сундук песен. Все, что ни возьми - нашенские: 'Сваха ты, сваха', 'На ком кудрюшки', 'На горке калина', 'Уж ты, дедушка старой'... <br></br> <br></br> И неожиданно прервав перечисление народных песен, озорно подмигнув, Мордасова тут же выдала: <br></br> </p>,<p > <strong>М</strong>аруся стояла на пороге и не решалась войти в избу. Вся какая-то взволнованная, непривычно нерешительная. <br></br> <br></br> - На смотр художественной самодеятельности меня в область посылают, мама. Только вот ни платьишка, ни обувки нет... <br></br> <br></br> - Про обувку ты это брось, - махнула рукой мама, Прасковья Прокофьевна. - Бери свои 'Эх, лапти мои' - они уж тебя точно выручат. <br></br> <br></br> Так они и решили, что петь на смотре Мария будет шуточную народную песню 'Эх, лапти мои', с которой она уже победила на районном конкурсе. <br></br> <br></br> Нарядов, конечно, не нашлось. Но к старенькому платьишку подошел платок, вышитый мамиными руками. <br></br> <br></br> В Тамбове - шел 1938 год - располагалось артиллерийское училище, 'школа', как тогда говорили. Вот в нем-то и проходил заключительный областной смотр художественной самодеятельности. <br></br> <br></br> Зал битком набит. А вокруг курсанты и молоденькие лейтенанты. <br></br> <br></br> Ее вызывали трижды и никак не хотели отпускать: уж так всем понравилась эта милая, улыбчивая девчушка. А как она выплясывала, как притоптывала, будто и правда на ней были новые лапти. <br></br> <br></br> И вот объявляют решение жюри: 'Первое место и приз - кожаные ботинки - присудить солистке Черняновского хора Яркиной Марии'. Она сначала не поверила услышанному и даже переспросила соседку, сидевшую рядом: - Кого наградили, как фамилия? <br></br> <br></br> - Какую-то Яркину, - ответила та. <br></br> <br></br> - Так это ж я - Яркина... <br></br> <br></br> - Ну значит - ты и победила. <br></br> <br></br> Домой она вернулась под вечер. Домашние хлопотали по хозяйству. Кто-то поливал огородину - их ведь в семье было четырнадцать детей, - кто-то готовил ужин. <br></br> <br></br> Маруся приостановилась у порога. <br></br> <br></br> Навстречу с керосиновой лампой в руках шла мамушка: <br></br> <br></br> - Ну что там у тебя, говори быстрее. Отрезом на платье тебя наградили? <br></br> <br></br> - Нет, не наградили, - вздохнула Маруся и поставила на порог новые кожаные ботиночки. </p>,<p > <strong>В</strong>се предвоенные зимы были одна холоднее другой. Ну в точности, как потом и в сорок третьем, и в сорок шестом... Так вот зима с тридцать седьмого на тридцать восьмой выдалась такой, что вода в колодцах промерзала до основания, то есть до самого дна. <br></br> <br></br> 'Ох, девка, - говорила в сердцах мать, - не дай Бог простудишься, захвораешь, оно, ведь крупозное воспаление легких только так на ферме можно заработать'. Крестила дочь вслед и скорбно вздыхала. <br></br> <br></br> Маша Яркина пошла на ферму, стала дояркой. Руки у нее сразу же загрубели, стали шершавые (Мария Николаевна впоследствии вспоминала: 'В Москве после концертов у меня просили руку поцеловать, а я ее за спину прятала, говорила, что шершавые, мол, некрасивые, а когда пожимала кому-нибудь руку, то говорила: 'Чувствуете, что я дояркой была?'). <br></br> <br></br> Вместе с ней трудились Аграфена Савенкова, Мария Никольская, Мария Дутова. По двенадцать коров у каждой. 'Первую корову, которую привели на МТФ, доверили доить мне, - вспоминала Аграфена Ильинична Савенкова. - Трудно было, все ведь вручную делали: и доили, кормили, воду таскали, чтоб попоить скотину, навоз убирали'. <br></br> <br></br> А Мария Николаевна добавляла: 'Помню, зима стояла - холод нестерпимый. Колодец, что возле фермы, всегда промерзал до самого дна. И тогда лом подхватишь - и на речку Цну: продолбишь лед, зачерпнешь два ведра воды - и на ферму. А вернешься еще раз - воды-то требовалось ой-е-ей сколько - уже полынью льдом затянуло. Вновь лом в руки. Три года я на МТФ вахту отстояла'. <br></br> <br></br> Вот в ту пору она и влюбилась. <br></br> <br></br> Звали его Ваней. Тутошний он был, местный. <br></br> <br></br> По ее судьбе прошли три Ивана. <br></br> <br></br> Первый - черняновский. <br></br> <br></br> Полюбила она красивого односельчанина, и тот ответил взаимностью. И вроде дело шло к венцу, но родители Марии воспрепятствовали сему браку и выдали дочь за другого Ивана - из соседней деревни по фамилии Мордасов. <br></br> <br></br> Мария покорилась родительской воле и вышла за него замуж. Попала она в хорошую семью, и свекор, и свекровь души в ней не чаяли. И сын их, Иван, не был ей постыл, но и люб не был. <br></br> <br></br> Помаялась она, помаялась и ушла от него. Да так, чтоб и случайно не мог он ее встретить, увидеть: в Воронеж уехала, на швейную фабрику поступила, пела в фабричном хоре. <br></br> <br></br> А потом - война. Иван Мордасов ушел на фронт и погиб. <br></br> <br></br> Когда же она встретила третьего Ивана - лискинца Руденко, вышла за него замуж, то сказала или попросила: 'А фамилию - Мордасова - менять не буду. Пусть его фамилия останется, в память, что сложил голову на войне'. </p>,<p ></p>,<p > С Руденко же они прожили счастливую жизнь, говорили, что как два голубка неразлучных. Он - всегда рядом: и на сцене, и в жизни. И музыку к ее текстам песен и частушек писал, и обработки делал. <br></br> <br></br> И в мир иной отошли они друг за другом. <br></br> <br></br> Про него, своего Ваню, она и сочинила прибаски 'Ваня-Ванюрок': <br></br> </p>,<p > <strong>...В</strong> кино на 'Тахира и Зухру' в день рождения Мордасовой они с Настей Кузнецовой все-таки сходили. Даже малость всплакнули: уж очень им было жалко эту молодую и красивую пару влюбленных, которой так и не улыбнулось счастье. </p>,<p > <strong> <font color='# 000066'>Источник:</font> </strong> газета 'Коммуна', N10 (26399) | Пятница, 30 января 2015 года </p>,<p > </p>,<p class='r'></p>
