Общество
Память. «Утоли моя печали»
13.01.2009 09:19
Уже четыре года, как не стало журналиста «Коммуны» Вадима Кордова. Но боль утраты не отпускает до сих пор. И в уже который раз перечитываю некролог: «Пример порядочности, исключительной честности, искреннего неравнодушия…» Для себя выделяю: «Свои убеждения не менял в угоду конъюнктуре». Мы познакомились за год до его смерти. При встрече он попросил показать ему всё, что у меня написано.
Уже четыре года, как не стало журналиста «Коммуны» Вадима Кордова. Но боль утраты, понесённой в том декабре, не отпускает до сих пор. И в который по счёту раз перечитываю некролог: «Пример порядочности, исключительной честности, искреннего неравнодушия…» Для себя выделяю: «Свои убеждения не менял в угоду конъюнктуре».
Мы познакомились за год до его смерти. При встрече он попросил показать ему всё, что у меня написано. Вердикт оказался благосклонным: «На «чердаке» не держи, неси мне в редакцию. Печататься надо». Пригласил в свой отдел общественно-политической информации. Я растерялась: «Может, лучше в отдел писем?..» На что получила ответ: «Это гражданская незрелость, социальный инфантилизм».
Строгим и немногословным показался мне Вадим Кордов.
Вадим Владимирович – «человек в футляре», только не как у Чехова. Относиться надо с пиететом, произносить со знаком «плюс»: такая закрытость – от самодостаточности.
В последнюю встречу Вадим Владимирович покорил меня юмором и неотразимым обаянием. На трость опирался с достоинством, выглядел импозантным. Какой цены было это достоинство, только теперь до конца понимаю. Ждал без укора, и было неловко за опоздание. Материал у меня был по криминалу на рынке недвижимости, а в УБОП нужен пропуск, поэтому мне выдали удостоверение. И расписался в этой красной книжечке «Пресса» сам Кордов. Теперь у меня его роспись. Как талисман на счастье.
Мы спускались тогда по лестнице, и я спросила, как бы не ведая: «Что это вы с палочкой? Что это, в самом деле?» Кордов: «Так это я вчера геройствовал. Пришлось, знаете ли, прыгать со второго этажа, убегать...» Улыбнулся так, что стало понятно: играет в дон Жуана. «Я же севастопольский!» - говорит и совершенно серьёзно, дерзко подмигивает. Как-то весело даже, а глаза – грустные. Трудно передать. Если сильно сосредоточиться, вспомнить ту его улыбку, то картинка возникает сразу. Умный мужчина всегда красив.
Ещё помню. Принесла ему подборку епархиальных изданий: Послание к Рождеству, акафист, третий номер «Вестника». Отдам, думаю, ему - может, интересно. Вадим Владимирович, похоже, знал религиозную публицистику и отнёсся очень серьёзно. Вслух повторил слова на обложке: «Твори благо, спасён будеши». Рассмотрел форзац, полистал, бегло проглядел и только после этого выдвинул ящик стола, бережно сложил внутрь, не спеша задвинул. И сказал коротко: «Очень тронут». Мне стало ясно: сделала подарок.
А как обстоятельно Вадим Владимирович готовил к публикации мои «труды»! «Для подписи возьмите девичью фамилию, интересный такой будет псевдоним». Не верилось, как будто – розыгрыш. Может, он нарочно смешил меня? Понимал, что мне не до смеха. Принесла материал «Бананы для Фроси». Мне он очень дорог, поэтому, когда Кордов карандашом касался текста, страдала, как первокурсница.
Помню: на первой практике в районной газете «билась в истерике» от малейшей попытки кого бы то ни было что-либо править у меня. Будь то лексический оборот или суффикс – стояла насмерть. Вадим Владимирович читал и тактично делал замечания, профессионально, по существу. Кивала, а слёзы сами текли. Уже вышла из редакции, а моё самолюбие всё ещё поскуливало. Но на душе стало легче.
Так и не успела показать Вадиму Владимировичу материал о Татьяне Окуневской. Рассказала ему об актрисе, доверила с гордостью, что знала её лично, а он: «Писать надо, а не рассказывать». Она умерла в том же году, но ей было много лет. Очерк я написала, назвала словами актрисы: «Я никого не зову в гости».
В свою последнюю осень Вадим Владимирович загрузил себя работой, писал что-то вроде мемуаров. Решила нанести ему визит, очерк показать: оказаться в «группе поддержки». Не успела. Жил Вадим Владимирович в микрорайоне Берёзовая роща. «Ах, Берёзовая роща, ты меня простила? Обещала, не солгала, жизни не хватило». Его жизни. Ничего я для него не успела.
Его уход был таким потрясением, что три дня так и проговаривала про себя: «Утоли моя печали». Есть такая икона Божьей Матери. К ней обращаются в скорби.
«Я несла свою беду» до седьмого января, и именно на Рождество поняла: внутри уже не боль плещется – зреет мощное чувство светлой печали, распирает что-то жизнеутверждающее, как плод. Опять позвонила: «Как Вадим Владимирович относился к Есенину?» В ответ услышала длинное стихотворение, а в конце: «Это было его любимое есенинское». Потянуло лёгким сквозняком мистики. Вот они, эти слова: «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать?»
Вадим Владимирович Кордов был в моей жизни всего один год - и стал фактом моей творческой биографии. Он успел вернуть меня в профессию. Как будто за себя оставил.
