Общество
Страницы истории в судьбах земляков. На Дальнем Востоке после войны
05.10.2006 00:00
В соответствии с договоренностями, достигнутыми союзниками на Крымской конференции, 8 августа 1945 года СССР объявил войну Японии. За 10 дней была разгромлена миллионная Квантунская армия. 2 сентября 1945 года Япония подписала акт о безоговорочной капитуляции. Страна Восходящего Солнца потеряла на полях войны более 2 миллионов человек. В короткой войне с Японией принимал участие и воронежец...
Страницы истории
в судьбах земляковНА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ ПОСЛЕ ВОЙНЫ
В соответствии с договоренностями, достигнутыми союзниками на Крымской конференции (Ялта, февраль 1945г.), 8 августа 1945г. СССР объявил войну Японии, и за 10 дней была разгромлена миллионная Квантунская армия. 2 сентября 1945г. Японией был подписан акт о безоговорочной капитуляции. Страна Восходящего Солнца потеряла на полях войны более двух миллионов человек…
Капитуляция японской армии (с картины художника П.Ф.Судакова).
Японцы не раз проверяли нас на прочность: в войне 1904-1905гг., интервенции на Дальнем Востоке в 1918-1922гг., провокациях у озера Хасан в 1938г. и у реки Халхин-Гол в 1939г. И всегда находили отпор…
В короткой войне с Японией принимал участие и мой отец, капитан медицинской службы Геннадий Константинович Бухонов (1913-1991), который после окончания Воронежского медицинского института (их выпуск был перед самой войной) ушел на фронт, а после победы над фашизмом был переброшен на Дальний Восток…
… Возвратившись летом 1944г. в разрушенный Воронеж с Украины, куда нас с матерью, бабушкой и братом фашисты угнали из с. Гремячье Хохольского района (бабушка была так директором школы в 1939-1942гг.), мы поселились в полуразрушенном доме № 3 по ул. Циолковского. В нем наскоро приспособили под жилье сохранившиеся квартиры – где пять, где три, а где и ни одной в каждом из восьми подъездов дома.
Мне и до сих пор вспоминается послевоенная атмосфера: разбитые дома, искореженный ВоГРЭСовский мост (рядом с ним была понтонная переправа), река и луг, где нередко находили патроны, мины и пр.; полуголодные люди, но с какой-то радостной надеждой на скорое улучшение жизни – что и происходило прямо на наших глазах; битком набитые трамваи – люди спешили на работу; первые футбольные кирзовые мячи; библиотечные книги – главным образом о войне, также как и кинофильмы; бесплатные завтраки в школе № 3, где я учился, – это вообще верх блаженства в те голодные послевоенные времена…
И в 1947г. наша бабушка, Ольга Константиновна Бухонова, отвезла нас с братом на другой конец Союза – к отцу, на Дальний Восток.
Надо сказать, что в те годы на зарплату учителя бабушка смогла купить билеты от Воронежа – через Москву – до Хабаровска. И это было почти сразу после разрушительной войны!
Ехали мы около десяти суток, почти не отрываясь от окон: пересекли красавицу Волгу; горный массив Урала, поросший могучими лесами; бескрайние сибирские степи, считали туннели рядом с Байкалом – их было около шестидесяти. На разъездах военные, которых было в поезде немало, успевали набрать котелок-другой байкальской воды, и мы пили ее до ломоты в зубах… Затем степи, тайга, снова степи… И наконец железнодорожный мост через Амур, в то время один из длиннейших в мире, и – Хабаровск. Отец в широком офицерском плаще-накидке (был сезон дождей) встретил нас, подбрасывал меня и брата к потолку вагона, вручил нам по большой плитке шоколада, вкус которого мы давно забыли…
И вот мы в Корфовском – разъезд, находящийся в 35 километрах от Хабаровска по ветке на Владивосток. Там, как мы знаем по книге Арсеньева, похоронен Дерсу Узала.
Лагерь для японских военнопленных находился в двух километрах от станции, в полукружье покрытых лесом (это была Уссурийская тайга) сопок. Вблизи лагеря – несколько финских домиков, в которых жили наши офицеры, а также, на отдельной площадке, небольшой охранный гарнизон.
Когда мы впервые увидели колонну японцев – низенького роста, кряжистые, многие в очках – они показались нам совершенно похожими друг на друга.
– Как же ты их различаешь? – спросили мы у отца.
– Это так кажется поначалу, – ответил он, – потом начинаешь различать… (Уже будучи взрослым, я узнал, что японцы точно так же находили и всех нас совершенно одинаковыми!).
Житье на Дальнем Востоке показалось нам раем: особый, пьянящий запах Уссурийской тайги, пропасть пахучей малины, дикий виноград, кишмиш, орехи кедровые, грецкие (там они назывались волоцкие), обычные орехи в колючей зеленой кожуре.
В тайге было много рябчиков, которых после службы добывал наш отец. Хлеб, сахар, масло полагались по его пайку. Это была просто благодать в сравнении с тем голодом, который мы испытывали с самого начала войны.
Очень любили мы париться в бане, с ее особым ароматом – вероятно, от веников или каких-то пряных трав, в чем японцы, несомненно, имеют понятие. Банщиками были японцы, а поскольку отец уже говорил на их языке, да к тому же был «доктор-сан», они прямо-таки расстилались перед нами, не зная, как лучше угодить. Постепенно мы тоже вставляли в свою речь отдельные фразы, вроде «Кудасаи мидзу-о цимитай!» (дайте, пожалуйста, холодной воды), не забывая добавить «Домо аригато!» (большое спасибо), когда ее получали. Мы с братом проходили у японцев как «тиисай» (маленький). До сих пор нам запомнился их счет: ити, ни, сан, си, го, року, сти, хати, кю, джю… (до десяти и далее).
Однажды вблизи бани, возле болотца, мы увидели знакомого банщика-японца, который стоял в одной набедренной повязке и внимательно смотрел вниз. Вдруг он бросился в воду и тут же вынырнул, держа что-то в руке. Мы были в недоумении, но отец объяснил нам, что японец охотился на… лягушек, которые у них считаются деликатесом.
Деликатесом у японцев являлись не только лягушки, но и еще в большей степени змеи, а крупный дальневосточный питон-полоз – и вообще из всех лакомств лакомство! Змей японцы надевали на палочки, подсушивали и коптили на костре – и «кудасаи» («пожалуйста»), кушайте на здоровье! (По вкусу они чем-то напоминают рыбу). Обожали японцы и белых червей, а также их личинки, которые находили в пнях.
По тем голодным для нашей страны времени пленных японцев кормили вполне хорошо: в их рационе были рис, американская тушенка, белый хлеб, чай с сахаром, компот, в том числе и из китайского лимонника, богатого витаминами.
Вначале они упорно игнорировали ложки и вилки, которые им выдавали, и ели только деревянными палочками, но затем сами поняли, что это не очень-то подходит для установленного им рациона питания. От наших борщей и рассольников они страдали расстройством желудков.
Прием больных в лагере вел наш отец. Лекарства японцы принимали только в присутствии врача и фельдшера – таков был установленный порядок. Лечение больных назначал непосредственно отец. Он сумел установить дружеские отношения с японским доктором Сато (родом из Токио), который помогал ему в изучении японского языка и рассказывал о жизни и обычаях своей страны. Они вместе снимали пробу всей приготовленной японскими поварами пищи.
Воду пленные пили только кипяченую, из специальных бачков.
Японцы – очень чистоплотные, в бараках – ни соринки, на тумбочках стояли цветы багульника.
В первое время среди японского медперсонала было немало женщин, но уже к концу 45-го все они через Находку и Советскую Гавань были отправлены на родину. И отцу неоднократно приходилось сопровождать эти партии.
В лагерях японцы старательно изучали английский язык – в «добровольно-принудительном» порядке (по японской линии начальником лагеря оставался японский офицер).
Разумеется, изучали они и русский… Я даже как-то поплатился своим учебником за 5-й класс, который отец отдал японцам, и они мне его не вернули; отец проявил в этом вопросе джентльменство: «Купим еще! Им же скучно в лагере!»
Однажды офицеры, взяв с собой несколько японцев, поехали на рыбалку на реку Кия, приток Амура. За рулем «Форда», оборудованного для перевозки людей, был японец, рядом с ним – начальник лагеря. Все остальные, в том числе и мы с братом, уселись на скамейках.
В реке были коряги, и бредень часто цеплялся за них. Сделав несколько заходов, наловили много рыбы: кета, щука, разная мелочь, а также множество каких-то иглокожих, моллюсков и крабиков, которых японцы складывали в свои мешки – отец сказал, что эта «экзотика» им как раз больше всего и нравится…
После школы мы иногда, делая крюк в сторону от дома, подходили к штольне (горизонтальная горная выработка), пробитой у подножья сопки. Из нее частенько выезжали лошади, впряженные в вагонетки. Здесь добывали мрамор. (Учась позднее в Москве, я прочел в журнале, что мрамором, добытом в Корфовском, облицована одна из станций метрополитена. Из такой-то дали!).
Неподалеку работал небольшой карьер, где проводились взрывные работы, о чем всегда предупреждала сирена. В основном здесь трудились японцы.
Занимались они также и лесозаготовками: кое-где на сопках виднелись просеки – по ним перепускался добытый лес.
Через некоторое время отца перевели в Чегдомын (сейчас там проходит трасса БАМа: далеко не всем известно, что основные работы по ее строительству были выполнены еще до войны). Там был довольно большой лагерь, японцы работали на угольной шахте.
Гарнизонный поселок стоял на сопке: вдали белели, как огромные айсберги, хребты Малого Хингана, необъятная низина перед ними – десятки километров зыбких клюквенных болот с редкими чахлыми деревцами – марь… Вниз, к шахте, вела крутая дорога, по которой японцы в зимнее время (гололед!) ходили пешком, в сопровождении нашей охраны, да мы бегали в школу.
Однажды мы наблюдали, как в окружении наших офицеров и солдат спортивного вида японец демонстрировал приемы джиу-джитсу: наши здоровенные в сравнении с ним ребята ничего не могли противопоставить его ловкости, хотя он и не доводил дело до болевых приемов…
И вот мы в Ургале, в десятке километров от Чегдомына.
Японцы занимались здесь строительством станционных помещений, жилья, а также и лесозаготовками. Нередко раздавались ритмично повторяющиеся крики: «Ойсо-сейно! Ойсо-сейно!», что подходит по смыслу нашему: «Раз, два – взяли!»
И, наконец, последний переезд – километров двести на юг, в Тырму. Поселок расположен на сопке, неподалеку от железной дороги. Здесь было несколько лагерей для японских военнопленных: также велось строительство железнодорожных сооружений, жилья и т.п.
Мне не раз удалось побывать в японских лагерях вместе с отцом. Однажды видел их вечернюю «линейку»: стоял наш офицер, рядом – японский, а из строя к ним подбегали, на полусогнутых, «взводные», вытягивались в струнку, отдавая честь, и что-то докладывали…
В лагере в Тырме также была чистота, дорожки аккуратно посыпаны песком. В красном уголке стоял инструмент, напоминающий цимбалы, мастерски инкрустированный и обладающий приятным звуком – отец попросил одного из японцев поиграть на нем: прозвучала, в том числе, и наша «Катюша»… Был у них и духовой оркестр, который исполнял также и наши марши.
Как-то отец взял нас в лагерь на любительский спектакль: ставили какую-то современную пьесу на японском языке. Отец сказал, что речь в ней идет о встрече японцев на родной земле; пьеса заканчивалась словами: «Сайонора («до свиданья»), Россия!..»
Нередко можно было увидеть, что японцы читают газеты, – их печатали в Находке на японском языке.
Шел 1949 год – они, конечно, с нетерпением ждали своего возвращения в Японию…
Спустя много лет мне не показалось удивительным, что Япония превратилась в мощное высокоразвитое государство: прилежание, дисциплинированность и упорство этих людей удивительны!
Кто не знает сейчас японские «Сони», «Тойоту», «Ниссан», «Мазду», «Хонду» и т.п. В экономике – это приоритетность наукоемких производств, корпоративно-коллективистский тип предпринимательства, внешнеэкономическая экспансия. Сейчас Япония спускает на воду больше половины строящихся в мире судов, выплавляет стали больше, чем США, опережает их по производству автомобилей. В Японии действуют 53 атомных реактора, планируется рост атомной энергетики. И все это – на привозном сырье!
«Единственный ресурс, которым мы располагали, находился у нас под головным убором, – пишет профессор К.Кобаяси. – Выживание Японии зависело от того, как мы сможем воспользоваться нашими мозгами и изобретательностью». Он считает за благо, что Япония не допустила в сколько-нибудь значительных размерах иностранный капитал в свою экономику. Немаловажным для промышленного развития является и то, что Япония имеет незначительные военные расходы – около 1% внутреннего национального продукта (в США, например, около 7%).
И не зря сейчас в технологических институтах США изучают японский язык: диалектика – в лагерях японские военнопленные изучали английский, теперь очередь за американцами…
Константин БУХОНОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
