Общество
Судьба. «Ты сам себе не нужен»
29.07.2008 09:38
Новохоперский поэт Александр Самохин, трижды побывавший на «зоне», так и не смог вписаться в нашу жизнь. А стихи его остались. Родители Сашки оба были инвалидами по зрению. Ходили по предприятиям и организациям городка с концертами. Пели песни. Читали стихи. Разыгрывали сценки. Как же Саша попал в места не столь отдаленные? За что? Ответ, много времени спустя, помогла найти его одноклассница Галина.
Новохоперский поэт Александр Самохин, трижды побывавший на «зоне», так и не смог вписаться в нашу жизнь.
А стихи его остались…
С одной стороны, я совершила должностной проступок: из редакции унесла письмо домой (зачем, почему – уже не помню; может быть, для того, чтобы перечитать в спокойной обстановке?). Унесла да и оставила у себя. С другой стороны – какая тут моя вина? Письмо ведь было не совсем официальным. Точнее даже – совсем не официальным, поскольку, кроме стихов, которые, конечно же, были опубликованы в нашей районной газете, в конверте лежал еще и листочек, начинающийся со слов:
«Здравствуйте, дорогие родители: мама, отец, сын Виталий, братья Олег и Димка! На днях получил оба ваших письма – огромное спасибо. От души рад, что у вас все в порядке…
А у нас сегодня не было света. К вечеру линию сделали, и жизнь пошла. Приготовил пищу, сходил на проверку. А для работы мне свет не нужен. Уголек можно грузить и так. Недавно отправили четыре вагона, да еще у меня семь тонн лежит, да мешков пустых штук пятьсот – до последнего дня буду добивать. Устал уже окончательно, через раз дышу. Здоровье – ни к черту…»
И подпись: «Ваш Александр». На конверте адрес: Екатеринбургская область, Серовский район, поселок Чары. И номер исправительно-трудового учреждения…
Родители Александра Самохина (Сашка – звали его в семье) были люди странные: ходили по предприятиям и организациям нашего городка с концертами. Пели песни. Читали стихи. Разыгрывали сценки.
Чудинка оказалась не спроста: оба – и Александр Никифорович, и Надежда Ивановна – были инвалидами по зрению. То есть не видели практически ничего. А как еще зарабатывать на жизнь таким людям в маленьком (да хотя бы и в большом) городе? Глава семейства закончил в свое время музучлище и работал в учреждениях культуры многих городов России, начиная с Кисловодска (где учился), продолжил в Саратовской области (где родилися) и кончая Новохоперском, куда Самохины заезжали в два этапа и где в конце концов превратились в оседлых граждан.
Пока Самохины колесили по городам и весям, их дети выросли. У странных родителей и дети получились странные: никто из них не хотел работать на производстве, а если и попадал в трудовой коллектив, то долго здесь не задерживался. Старший, Олег, некоторое время «пожарничал» в лесхозе, потом переключился на ремонт телевизоров: ходи по домам да налаживай, и никакого над тобой начальства. Младший, Дмитрий, вообще был неисправимым домоседом: постоянно что-нибудь тачал, латал, подбивал и выстругивал. Главное – чтобы дома…
Ну а средний, Сашка, умел все, что делали братья, плюс…
Плюсов у Сашки было много. Например, он играл на музыкальных инструментах: скрипке, гитаре, пианино, аккордеоне, саксофоне, трубе. Кроме обычной, учился еще и в музыкальной школе. Преподаватели музыкалки были учеником очень и очень довольны, а учителя обычной школы – нет: уж очень резов был ученик! Как перемена – на голове готов ходить, всех встречных сметает в школьном коридоре. А причина проста: дома Сашку по нескольку часов держали у пианино, и, вырываясь в школу, он спешил набегаться, напрыгаться, набеситься.
Дома отец с неиссякаемым упорством вдалбливал сыну: «У тебя, в отличие от меня, есть глаза! Значит, ты должен добиться всего, чего не удалось мне!» И результаты поражали: Сашка осваивал один музыкальный инструмент за другим, начиная со временем демонстрировать на каждом из них не слабую ученическую игру, а мастерское, виртуозное исполнение. Мало того – Сашка еще и классно импровизировал, и чуткое преподавательское ухо улавливало в этих импровизациях ни на какие другие не похожие – чисто Сашкины – мелодии.
А еще он писал стихи! И вот этому он уже нигде и ни у кого не учился – разве что у себя самого. Впрочем, впрочем…
Отец-то ведь тоже писал стихи!
Отец писал, сын писал, а Надежда Ивановна, жена и мать, страдала. Отчего? Да оттого, что творческие споры отца и сына выливались порой в такие сражения, что – берегись!..
Отец писал старинным хореем да ямбом, рифмуя «любовь» и «кровь», с философским спокойствием описывая «белокурые вьюги», «голубые дубравы», «алмазные росы».
А Сашка… О, Сашка! Сашка безжалостно рвал на части не умещающуюся на ширине страницы стихотворную строку, без меры сеял восклицательные знаки, сдабривая стихи обилием многоточий. Ни мира, ни лада, ни обыкновенного человеческого спокойствия в его виршах и в помине не было. В отцовских стихах зимняя метель убаюкивает, а в Сашкиных
метель крадется с белою петлей,
И, воздух по глоточку отнимая,
Торопится, злорадно завывая,
Покончить обязательно со мной!
Слушая сына (речь идет не о школьных, а более поздних временах: Сашка Самохин уже не учился, а зарабатывал на жизнь, ублажая музицированием отдыхающую публику в воронежских ресторанах), отец часто выходил из себя:
- Чего ты хочешь? К чему стремишься? Вспомни Пушкина – он стремился к гармонии…
- Да что мне твой Пушкин? Пушкина – проехали!
- Нет, мать, ты послушай… Да я тебя и Сашкой-то – только из-за него, в честь него назвал!
- Спасибо! Только я – другой Сашка!..
Оттуда, из уральского лагеря, из поселка с мало подходящим для него названием Чары, «другой Сашка» писал к нам в районную редакцию:
… Если что – печатайте!
Ну, а нет – так в клочья,
Коли песни смачные
вдруг не ко двору…
Самохин регулярно присылал домой стихи. Слабовидящие родители все его письма приносили нам в редакцию: с просьбой прочитать и написать ответ. Мы и читали, и ответы писали – под их диктовку. Шел 1994-й год, в стране вовсю развертывалась объявленная «сверху» перестройка; среди многих свобод, дозволенных ею, появилась и эта: возможность печатать стихи находящегося в заключении поэта. Мы и публиковали. Сашка, казалось, притих, стал ровней и спокойней и в форме, и в содержании.
Всей душой, всем измученным телом («сегодня так напахался – что, думал, умру») он рвался на свободу – прочь из поселка с красивым названием Чары:
… Богом забытый
и проклятый, что ли,
Этот поселок
с задушенным будущим?!
Господи!
Дай мне добраться до воли!
Не оставляй в этом крае
ча-ру-ю-щем!!!
И еще одна тема жила-болела в его стихах: тема Родины, переживающей очередные смутные времена. Странно, правда? Человек, находящийся в заключении, переживает за судьбу тех, кто остался на свободе.
Вспомните: мы тогда сутками сидели у телевизоров, слушая ораторов перестройки, обличавщих «застойные времена». На страницы газет вылился целый поток разоблачительных статей по поводу нашей собственной недавней истории, и мы с благоговейным ужасом внимали: вот оно, вот! – мы посмотрели правде в глаза, теперь все будет по-другому.
А наш «заколючепроволочный» корреспондент без всякого благоговейного ужаса объяснял нам:
Постоянно толпа одного над собой
поднимает,
Порождает кумиров, а после роняет их
в грязь.
Был герой – стал предатель.
Был идол – стал сволочь и мразь,
И уже с матерком кто-то памятник
ломом кромсает…
«Ну а как же он все-таки попал в места не столь отдаленные, наш поэт? – спросит заинтригованный читатель. – Вон как все правильно понимает. Так почему же?.. За что?.». Конечно же, задавались этими вопросами и мы. Но наши новохоперские Шерлоки Холмсы ответить на них не могли: Сашку судили в Воронеже. А спрашивать родителей было как-то неловко.
Ответ – много времени спустя – помогла найти одноклассница Александра Самохина Галина Резникова, к которой он, по возвращении домой, в Новохоперск, не раз приходил в гости и даже жил в семье Резниковых по нескольку дней. Вот ее рассказ:
- Про свои отсидки Саша рассказывал так. В первый раз его «замели» из-за магнитофона. Шумной компанией он и его друзья-ресторанники поехали к кому-то на дачу встречать Новый год. Конечно, пили, конечно, пели. Утром вернулись в город, а хозяин дачи вдруг обнаружил пропажу «мага». Нашли его… у Саши. Зачем он его взял?! Думаю, еще не успел на него заработать, а музыку в записи так хотелось иметь!
В местах заключения Саша пробыл не так уж долго. Снова вернулся в Воронеж. Снова стал работать в ресторане. Однажды один посетитель, собираясь домой, обнаружил пропажу меховой шапки. Пустяк? Пустяк. Его списали на Сашу («если сидел за кражу – значит, снова мог»). А наказание за пустяк было отнюдь не пустячным: опять – небо в клеточку…
Отбыв срок, Самохин снова в Воронеже. По дороге познакомился с женщиной, про каких говорят: легкого поведения. Но понял это Саша не сразу, а только когда пожил у нее некоторое время. Пьянки с друзьями, ссоры, драки… «Зачем я вышел на свободу?» – ужаснулся он. И сделал вот что: пошел в магазин, вынул из кармана нож, всадил его в прилавок и потребовал у продавщицы денег.
Что в этом рассказе правда, что выдумка? Бог весть.. . Только скоро Саша снова сидел на нарах.
Вот туда-то – в поселок Чары, «в край надзирателей, край уголовников» – и писали мы письма по просьбе родителей. Вот оттуда-то родители и ждали его, ругая за несносный характер, жалея, надеясь на то, что по возвращении блудного сына все будет иначе.
Ждали Сашку и мы. Разве его стихи – не поэзия чистой воды? А нескладная его судьба… разве складной она была у Сергея Есенина? У Николая Рубцова? Да мало ли было поэтов на Руси – поэтов милостью Божией, которые праведно только и жили, что над листом бумаги. А в жизни обычной…
И он вернулся! Пришел к нам в редакцию, и мы наконец увидели его: худющий (ну, а какими еще оттуда возвращаются?), взгляд исподлобья (так мы и знали, что неразговорчив и восклицательные знаки держит не для общения – для стихов). И беседа наша была не очень-то оживленной, не очень веселой… Да и кому оно было нужно – показное бодрячество?
Нужно было – жить! И по возможности – по другому…
А как по-другому, если в маленьком городке человеку даже с «чистой» биографией устроиться на работу проблематично? А у родителей – только небольшая пенсия. А старший брат Олег уже умер. А младший, Димка, по-прежнему дома сиднем сидит. А сын, Виталий…
С сыном Виталием произошел серьезный разговор. Отец повинился за то, что оставил его практически одного. Спасибо старикам: не только не бросили внука, но и воспитывали, как могли. Точнее, как когда-то сына: по шесть часов в день за пианино сидел теперь внук. И тоже удивлял преподавателей музыкальной школы своими способностями.
Сначала вся семья жила в многоквартирном доме. Когда долг по квартплате перешел все допустимые пределы – ее продали и переселились в маленький домик с печным отоплением. Надежда Ивановна навела там порядок и чистоту. Ах, как она хотела, чтобы у ее детей все было хорошо! Особенно – у Сашки. Ведь напичкан же талантами! Но вот незадача: в зачуханном городском ресторане оркестра нет, а больше на работу никуда не берут.
Устроился в кочегарку! Муж Гали Резниковой взял его в свою пекарню. У Резниковых Сашка стал часто бывать в гостях. Его приглашали пообедать или поужинать. После ужинов Сашка бросал шарф на клавиши пианино и играл, играл… Зачем шарф? Зачем бросал? Так интересно же: играть, не видя клавиш, но зная и чувствуя каждую из них так, словно они – перед глазами.
Невольно он становился свидетелем чужой семейной жизни, теплых человеческих отношений. Скоро Сашка и сам захотел того же.
- Первой его любовью после возвращения домой стала… артистка погорелого театра. Нет тут ни юмора, ни смеха: в провинциальном театре действительно случился пожар, артисты на время остались без работы. Бывшая артистка вернулась домой, к родителям в деревню. Тогда они с ней и познакомились. Она была активная, деятельная натура. Сидеть на шее у родителей не захотела. У нее вдруг прорезалась предпринимательская жилка: решила заняться заготовкой черного металла. «А кто мне железки таскать будет? Надо найди подходящего мужика!»
Было лето, Сашка сидел без работы. И они познакомились. Началась не только работа, началась такая любовь! Ну как им было не влюбиться друг в друга? Оба – молодые, талантливые. Его избранница еще и на истфак поступила – на заочное отделение. И вдруг через какое-то время Сашка возвращается назад. «Что?» – спрашивают знакомые.– «Не хочу. Уж слишком шумно она живет. Вечные люди, вечная суета…» Сашка и сам не ангел. Больше того: выпив, он становился не просто другим, а – совсем другим человеком. Если от трезвого слова не добьешься – пьяный болтлив, агрессивен, в любую драку готов ввязаться. Но трезвым он тогда бывал чаще, чем пьяным.
Следующей Сашкиной избранницей – уже здесь, в Новохоперске – стала Валя. Эту женщину знали и мы: чистюля, аккуратистка и характер покладистый. Сашку она любила. Она его терпела. Но когда пьяных дней стало больше, чем трезвых, – терпение лопнуло.
Счастье… Зачем ты такое короткое?
Горсточка дней и ночей…
Лунного света касание робкое
Милой улыбки твоей.
Легкая дрожь,
И ладоней блуждание,
Блеск понимающих глаз,
И затаившееся ожидание
Новой разлуки для нас…
Всё, всё он предчувствовал, – и разлуку временную, и разлуку вечную…
Но тогда, в 1999 году, случилось чудо: к Резниковой из Москвы приехал брат, занимавший хорошую должность в военном издательстве «Граница». Галя пригласила в гости Сашку; Сашка по обыкновению залихватски бросил шарф на пианино и начал играть, читая под музыку свои стихи. Московский гость был поражен и ошарашен.
Вернувшись в столицу, он положил Сашкины стихи на стол редакторши издательства. Через некоторое время зашел и увидел, что та сидит над тетрадкой с Сашкиными стихами и… плачет: «Господи, ну откуда он там – такой?»
Никто никаких денег на издание внеплановой книжки им не выделял – они сбросились сами, привлекли еще одного товарища. И вскоре появилась книга с названием «Короткое счастье».
Выйти из этого круга у него не получилось. Хотя – мог ведь, мог!
Валерий Ламзин, благодаря которому появилось «Короткое счастье», вспоминает:
- Когда началась работа над книгой, я пригласил Александра к себе. Жил он на нашей даче. Чем занимался? У Саши была не только голова золотая, но и руки. Увидев мое загородное хозяйство, он воскликнул: «О, сколько дерева, а я дома каждую доску от забора отрываю». И взялся мастерить разные поделки. Одну из комнат на даче до сих пор украшает деревянный щит с гербом России, изготовленный его руками. Есть здесь и деревянный рог, типа кавказских. У дочерей красуются зеркала в резных рамках – тоже его рук дело.
На даче у нас всегда стояло спиртное. Оставляли и деньги. Никогда ничего не брал! Трезвый был, как стеклышко! Ел совсем мало. «Саш, ты чего не ешь?» – «Ем – прянички, что ваша жена испекла…» Этими пряничками, замешенными на кефире, он в основном и питался. Любил их с чаем – крепким-прекрепким. Съездили мы с ним на могилу Владимира Высоцкого. Нет, ничего особенного, запомнившегося, он там не говорил: смотрел и молчал. Он вообще был неразговорчив. Думаю, он жил ожиданием книги…
Счастье («счастье жить и творить») – увы – оказалось действительно коротким. Летом 2001 года умер отец. Вслед за ним, буквально через полгода, ушла мать. Оставшись в одиночестве, «странные дети» пытались к новой жизни хоть как-то приспособиться, но это у них плохо получалось. В дом зачастили «друзья», которые с удовольствием «обмывали» Сашкину книжку.
22 ноября 2003 года его не стало…
Сам о себе он знал, наверное, почти все:
Как горько сознавать, что ты – такой,
Что ты давно и сам себе не нужен.
Не стал отцом. Не получился мужем…
Сам о себе он знал многое. Все ли о нем знали мы?
Узнать нам его еще предстоит…
