Общество
Такая наша жизнь. Письма педиатра
24.10.2003 00:00
Меня на поминки пригласили. К совершенно незнакомому человеку. Пришел в редакцию ветеран с палочкой, в роговых очках. Тщательно выбрит, трещины на туфлях замазаны кремом. «Людмила Николаевна, – сообщил он, – это наш лучший, можно сказать, педиатр. Она любила ваши статьи и очень просила, чтоб вы пришли к ней на поминки». «Когда просила?» – не понял я. «Когда еще в больнице лежала», – ответил он. На следующий день я поехал. Дом на перекрестке Ленинского проспекта и улицы Остужева в Воронеже – живой символ капитализма в России: серая пятиэтажка, балконы с вечными коробками, тряпками и хламом, а на первом этаже дома – два ювелирных магазина. Не вру я – два! Хрущовка, однокомнатная...
Меня на поминки пригласили. К совершенно незнакомому человеку. Пришел в редакцию ветеран с палочкой, в роговых очках. Тщательно выбрит, трещины на туфлях замазаны кремом. «Людмила Николаевна, – сообщил он, – это наш лучший, можно сказать, педиатр. Она любила ваши статьи и очень просила, чтоб вы пришли к ней на поминки». «Когда просила?» – не понял я. «Когда еще в больнице лежала», – ответил он.
На следующий день я поехал. Дом на перекрестке Ленинского проспекта и улицы Остужева в Воронеже – живой символ капитализма в России: серая пятиэтажка, балконы с вечными коробками, тряпками и хламом, а на первом этаже дома – два ювелирных магазина. Не вру я – два!
Хрущовка, однокомнатная. Родственники уже сделали предпродажный ремонт: побелили потолок, обои наклеили. Большего нет смысла делать: сантехника древняя, трубы заметно хуже, чем сделанное рабами в Древнем Риме.
Атмосфера в комнате чемоданная. Какие-то вещи валяются в углу, вырванные с корнем из былого быта и увядшие. Из кухни запах дежурных кур на сковородке и оливье, намешанного в тазике. Там хлопотали три женщины. Судя по обрывкам разговора, старые знакомые, которым нужно наговориться за несколько лет, раз уж такой случай; покойницу они почти не вспоминали.
Я приехал рано, и мою помощь на кухне твердо отвергли. А на балкон покурить было не пройти: там старый линолеум, листы фанеры, какие-то ящики; из комнат вынесли немало хлама, который был частью быта Людмилы Николаевны, а теперь никому не интересен. За который и пятачка в базарный день не дадут.
Как-то странно: журналиста – на поминки, сказал я ветерану, который, как и я, мучился бессмысленным сидением на стуле. Ничего странного, ответил он, некоторые просят военный оркестр и залп троекратный, а ей хотелось родственную душу. А родственников что, нету? Есть, но дальние. Сын еще, но он не приедет.
На тумбе телевизор, «Рекорд-381». Цветной, но вместо антенны – медная проволока, привязанная нитками к багете. Шкаф, и в нем тарелки, рюмки, слоники, фарфоровая балеринка. Все вещи в гармонии друг с другом, и даже как будто пахнут одинаково.
Кровать, письменный стол в шрамах. Да вы курите здесь, сказали женщины, ничего страшного… Но я курить не стал.
На полке с книгами: Твардовский, Блок, Ахматова, Мандельштам. Собрание сочинений Ромена Роллана. Диссонансом – новенький двухтомник «Богатые тоже плачут», в суперобложке. За книгами фотография седой женщины – сморщенная улыбка, глаза без тени печали. Обыкновенная старушка.
Четыре книжные полки из шести заняты медициной: «Справочник участкового педиатра», «Диагностика инфекционных заболеваний у детей», «Психология подростка». И еще, еще – можно только удивляться, что кто-то способен прочитать миллионы скучных слов с этих полок. Толстый ряд подписных журналов по медицине; я посмотрел – с пятьдесят какого-то года по 1992-й. Дальше связь времен оборвалась.
От соседей принесли доску, чтоб усадить гостей за поминальный стол, и долго выбирали, на какие стулья эту доску положить. Стульев было пять, но ни на один из них нельзя положиться: все шатались, а один был вообще без спинки, и удлиненные ножки его торчали вверх, как рога. Один рог острый, потому что сломан.
На кухне под раковиной – ящик с инструментами, хозяйке дома явно чужеродный. Наверное, от ремонта осталось. Пока народ не вернулся с кладбища, я нашел в ящике отвертку в засохшей краске, кое-как укрепил два стула и утвердил на них доску.
– А что ж сын-то? – спросил я ветерана.
– Это вам, – ответил он и подал мне связку писем, перевязанную ленточкой.
– Зачем? – спросил я.
– Не знаю, сказал он, – последняя воля. Откуда ж мне знать, я чужих писем не читаю. Но вы уж уважьте; она была очень достойным человеком.
Я вытащил верхнее письмо. «Сыночка моя, одумайся... Ты ведь умный мальчик. Как же можно так себя губить?.. Даже от самых тяжких пристрастий можно избавиться, если рядом любящий человек. Я все для тебя сделаю...». «Я взываю к тебе, сыночка моя: не губи себя. Возвращайся домой, мне уж недолго осталось, и хочется только одного: чтоб все у тебя исправилось… Приезжай, сыночка!».
Тахта застелена аккуратно, даже тщательно; видно, что это сама хозяйка заправляла, а не гости. И на полу возле тахты еще одна книжная полка, наполненная болезнями чужих детей, психологией ребенка и новейшими медицинскими достижениями в истрепанных брошюрах.
Люду очень ценили в медицинских кругах, сказал ветеран. И дети ее любили. Знакомые звали ее уехать в Канаду навсегда, работать там. Чтоб она могла там детей лечить. Семейным врачом могла бы… Знаете, сколько там русских? В одном Торонто сто двадцать тысяч! Но она не поехала. Нет, не поехала, сказал он, качая головой.
Застолье было камерным, будто в семейном кругу вслух читали книгу. И ясно было по разговору и одеждам собравшихся, что сильное и почитаемое некогда племя педиатров пришло к закату. Никто больше не будет вникать в тайный смысл их брошюр, учебников и пособий, и вся эта мудрость предков с четырех полок будет связана в стопки, и либо ее просто вынесут из квартиры к мусорке, либо сдадут в макулатуру.
Я хотел после поминок нечаянно забыть письма в квартире; зачем мне чужой груз? Тем более, она уже умерла. Но ветеран, провожая меня до дверей, спросил: вы письма не забыли?
На торце дома, где жила Людмила Николаевна, – огромный красочный плакат с местной кандидаткой в депутаты Государственной Думы. С плаката энергичная, бодрая женщина звала объединиться и вместе бороться с бедностью. Рядом с ветхими балконами «хрущовок» зов этот был так же безысходен, как и письма педиатра.
Дома я долго сомневался, куда положить кирпичик писем. В архив? На стол возле компьютера? «Сыночка моя, сыночка моя…». Такая толстая стопка, хотя ясно, что подействовать могло только первое письмо, остальные бессмысленны. Как плач антилопы, у которой загрызли ребеночка.
Зачем она передала мне эту стопку? Живи вот теперь…
Александр Ягодкин.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
