Общество
Житейские истории. Слёзы бабы Тани.
18.08.2009 09:39
Мы с сынишкой шли по тихой улочке раскинувшегося вдоль Дона села. «Вечер добрый!» - поздоровались со стоявшей у изгороди бабулей. Бабуля пригласила меня присесть на лавочку.
«Садись-ка, отдохни… Вот жисть-то какая пошла.. Сижу дома одна и цельными днями плачу»… - «Почему?» - «Онна я... Дети поразъехались. Никто не наведывает меня...»
С раннего детства она жила работой и заботами. Теперь – ожиданием
Мы с сынишкой шли по тихой улочке раскинувшегося вдоль Дона села. Возвращались с реки, где спасались от нестерпимого зноя. Разморенные, уставшие, но довольные свалившейся на нас праздной жизнью. Тимка, как всегда, болтал без умолку. Вечерело, солнце склонялось к горизонту.
- Вечер добрый, - поздоровались, проходя мимо, со стоявшей у изгороди бабулей. Ещё в детстве я запомнила непреложное правило: в деревне положено здороваться с пожилыми людьми. Всем, особенно таким, как мы, приехавшим на отдых.
- Добрый… - Она оперлась на лопату и пытливо осмотрела нас. – Не пойму, чьи вы будете? К кому приехали?
- Мы - со студентами, у них – практика, у нас – отпуск и каникулы.
- А-а… Ну, как, нравится?
- Ещё как! Разве такая красота может не нравиться? – искренне удивилась я.
- Это городским - красота, они отдыхать приезжают, да, как ты, с фотоаппаратом гулять, а нам - так одни хлопоты. Сад, огород, живность какая вот у людей есть… Некогда на красоту-то эту смотреть. Попривыкли уже…
Тимка воспользовался минутой и шмыгнул в соседний двор к мальчишкам, с которыми успел познакомиться несколько дней назад на речке. Бабуля пригласила меня присесть на лавочку.
- Садись-ка, отдохни… Вот жисть-то какая пошла!...Сижу дома одна и цельными днями плачу…
- Почему?
- Онна я... Дети поразъехались. Никто не наведывает меня. Никому не нужна. Вот и плачу…
Худенькая, сморщенная, с натруженными за долгую крестьянскую жизнь руками. Тёмными от солнца, с извилистыми, выпирающими, словно корни старого дерева, венами, с разбухшими костяшками пальцев.
- Натрудилась за жисть-то, на полях изработалась, - сказала она, перехватив мой взгляд. – Войну дитём пережила, детей четверых подняла, мужа вот три года назад схоронила…
Глаза моей собеседницы наполнились слезами. Этого мне никак не хотелось. С детства не могу спокойно смотреть, как плачут дети и старики. И те, и другие одинаковы в этот момент в своей беззащитности и зависимости от других.
- Как вас зовут? А то говорим-говорим, а познакомиться забыли, - спросила я не столько из вежливости, сколько, чтобы сменить тему.
- Таня… - не сказала, а, скорей, выдохнула она. – Семьдесят семь годов живу на земле, никак Господь не приберёт, молю, его молю… А он, видно, забыл про мене…
- Живите, баб Таня. Сколько Бог даёт, столько и живите. Больше отмеренного никто не получит.
- Какая в том радость? Никому не нужна. Дети разъехались, соседям тоже не до мене… Вот и плачу… Всю жисть, с малолетства маюсь… Надоело так-то…
Когда война пришла на воронежскую землю, мать Тани вместе с тремя детьми и другими односельчанами согнали в промерзшее поле и отправили в соседний район к ближайшему железнодорожному вокзалу. В сутолоке младший братишка оторвался от матери. Хорошо, бабка рядом шла, подхватила внучонка. Но потом и она потеряла. Два дня провели порознь. Думала мать, что не увидит больше сына. Но судьба сжалилась, свела их вместе на станции. Тут же повезло еще раз: угнать на работы в Германию не успели, наши солдаты отбили. Вернулись в село. А там ни кола, ни двора. Всё сгорело во время боёв. Вырыли землянку и начали жить сызнова.
- Сколь пережили тогда, что вынесли… Кто помогал, а кто наживался на горе людском. Помню, мать пошла в райцентр за картошкой, половину - нам на еду, остальное - на посев. Там под немцем не жили. Горя не видели. Всё у них было цело. Шла пешком через реку, весна, вымокла вся. Выменяла у онной бабы ведро картошки, принесла домой. Стала пересыпать, а там полно мороженой. Ели и плакали, ели и плакали… Разве можно так-то обманывать своих же? Наживаться на их горе…
Отрыдала мать над похоронкой, да ещё больше в работу впряглась. Трое на шее, есть каждый день хотят, и не один раз. Хорошо, дед с бабкой чем могли помогали. Не дали по миру пойти. В постоянном голоде, холоде пересилили войну. Работали от зари до зари. В поле больше детишек было, нежели взрослых. Да и взрослых-то - одни бабы да старики.
Поле, ферма, школа, дом. По такому кругу текла Танина жизнь, пока не посватался к ней соседний паренёк. Долго думать не стала, вышла замуж. Опять поле, ферма, дом, теперь - мужнин, муж, дети. Четверых родила: сына и дочек.
- Сына-то схоронила молодым, сорока ещё не вышло ему тогда, на машине ехал и разбился, - натруженные руки затеребили передник. – Дочки живут отдельно, никто с матерю жить не хочет, никому не нужна…
Снова слёзы в глазах. Сжалась как-то баб Таня, ещё меньше и незаметней стала.
- У них же дети, работа. У вас уже и правнуки, наверное, есть? – только бы плакать перестала.
- Старшая дочка внуков нянчит, конечно. Как без их?
- Так где же ей время найти? Вы же знаете, закрутишься, пробегаешь день-деньской, только соберешься позвонить или написать, как что-нибудь с кем-нибудь произойдёт. Отвлекут, потом и не вспомнишь, что хотела сделать. По себе знаю, сколько раз собиралась маме позвонить… А теперь уже поздно…
Слово за словом незаметно, как это бывает в разговоре с незнакомыми людьми, рассказала бабе Тане о своих проблемах-невзгодах. Она слушала, вздыхала:
- Надо же, сколь горя вокруг… Живёшь, не знаешь, кажется, что другим завсегда легче, чем тебе приходится.
- С огородом как, справляетесь?
- И не справляюсь вовсе. Что вырастет, то и съим. Сколь раз на ём падала, сознание теряла… Один раз так долго пролежала. Спасибо соседке, разглядела среди грядок мой платок, врачиху позвала. До детей не докричишься…
Слёзы. Снова и снова… Успокаивая, обняла её за плечи, взяла руки в свои.
- Добрая ты… - баб Таня вымученно улыбнулась краешками бескровных губ. – Таких теперь почти и не бывает.
- Встречаются, и много. Мир не без добрых людей. И ваши дети приедут. Только вот с делами управятся.
- Раньше всем нужна была. И начальству, когда надо было в поле спину гнуть, и детям, пока вместе в доме жили. А теперь онна, брошенная… Хоть в церкву хожу, к нам на праздники батюшка приезжает. Кое-как доплетусь, а стоять на ей, службе-то, не могу. Ноги не держат. Так и просижу на лавочке до конца… Время приспело, про Бога вспомнили все… Вот крестик у мене какой, на простой верёвочке. У тебе хороший, дорогущий, видать? А сынок-то хрещеный?
- Конечно.
- Раньше в пионеры да в комсомол шли, потом и в партию… А теперь все в церкву, всё одно нихто ничего не понимает. Молятся, а на сердце зависть и злоба…
- Не у всех…
- Может, и так, тебе лучше знать. Ты в городе живёшь, много кого видишь. Это у нас с кажным годом людей всё меньше становится. Едут и едут из села, скоро никого не останется. Развалили-порушили, изгадили, словно чужая земля под ногами. А теперь скитаются по миру, деньги лёгкие ищут…
Не стала спорить с баб Таней. Объяснять, что не всё, далеко не всё зависит в нашей жизни от простых людей. Была б их воля, большинство её односельчан продолжали бы возделывать землю, ухаживать за скотом, выращивать овощи. От хорошей жизни ещё никто с насиженного места не срывался.
- Как зимой-то живёте? – спросила её, заметив, что магистральная газовая ветка проходит мимо, не делая ответвления к старому дому.
- Да как? Грубку топлю?
- Грубку? Что это?
- Печка такая, не поймешь, если не видела. Хорошо, что воду с колонки во двор провели. А то раньше с ведерком ходила через дорогу. Два литра налью, больше не осилю. Грязь, лёд, я всё с им. Раз пять туда-сюда пробираюсь Хоть одна, а воды надо хоть пару ведер. Поисть приготовить, постирушку сделать. Раньше на реку стирать бегали, а теперь во двор выйти чижало. Когда ж отмучаюсь-то?
Солнце утонуло в домах, оставив вместо себя плотные, отягченные непродуваемой духотой сумерки. Помолчали. Я по-прежнему держала её руки в своих.
- Иди домой, совсем заговорела я тебе. Вот и сынок твой пришел, - произнесла она. – Наигрался? Я тож пойду, ужин приготовлю. А то в жару такую, какая днём, возле плиты не устоишь, кусок в горло не полезет. Ты приходи ещё, я тут кажный вечер сижу. Как солнце на ту сторону перевалит, я и выползаю в теньке посидеть…
- Хорошо, приду, - пообещала ей. – Завтра вечерком, как будем с реки идти.
- Добрая ты, - повторила она опять. – Я тебе чужая, а ты сидишь со мной, жалеешь мене…
- Держитесь, баб Таня, не плачьте больше. Скоро и ваши приедут, проведают…
- Ага-ага… - прошептала еле слышно. Не то себя успокоить хотела, не то меня…
На следующий день невесть откуда взявшийся шквалистый ветер помешал нам пойти на Дон. А в среду, проходя вечерком мимо скромного домика, мы с Тимкой обрадованно улыбнулись. По двору, забыв о невзгодах и болячках, сновала баба Таня.
- Мои приехали на три дня! - с радостью сообщила она. – Услышал Господь мои молитвы. Теперь дальше жить можно…