Политика
Страницы истории. Записки военного врача
05.08.2009 09:57
95 лет назад началась Первая мировая война. В этой войне принимал участие и выпускник Воронежской духовной семинарии, организатор санитарной службы страны, заместитель наркома здравоохранения в 1939-1941 годах, профессор медицины Тихон Яковлевич Ткачёв. Его военные записки представляют несомненный интерес для читателя.
95 лет назад началась Первая мировая война
Война вспыхнула стремительно: 1 августа 1914 года Германия объявила войну России, 3 августа – Франции. 4 августа Великобритания объявила войну Германии. 5 августа Австро-Венгрия объявила войну России. 10 августа Франция объявила войну Австро-Венгрии. 12 августа Великобритания объявила войну Австро-Венгрии. Италия и США заявили о своем нейтралитете в разгорающемся европейском конфликте.
В итоге за две недели августа в кровопролитную войну оказались втянуты многие европейские государства. Никто не знал, сколько она продлится и чем завершится. Сейчас, оглядываясь на события почти столетней давности, мы понимаем, что, наверное, наиболее разрушительную роль она сыграла в судьбе Российской империи.
Сегодня мы публикуем записки участника войны 1914-1917 гг., выпускника Воронежской духовной семинарии, организатора санитарной службы страны, члена советского правительства (зам.наркома здравоохранения, 1939-1941гг.), профессора медицины Тихона Яковлевича ТКАЧЕВА, которые представляют несомненный интерес для читателя.
Ткачев Тихон Яковлевич (1885-1970, старший врач
142-й технической дружина, 1914 год.
14 (27) июля 1914 года царское правительство объявило всеобщую мобилизацию (по другим источникам – 30 июля. – ред.).
19 июля (1 августа) Германия объявила войну России.
21 июля я получил телеграмму от К.Губернского по воинской повинности о назначении в город Т., в расположение воинского начальника, а 23 июля я был уже на месте назначения.
30 августа. День прошел сравнительно спокойно. Ночью ухали гаубицы где–то далеко. Стояло зарево пожаров. Надоедливо моросил дождь. Земля превратилась в жидкую грязь. Не хотелось выходить из своего помещения. Ездили в цитадель сделать закупки, так как продукты у нас вышли. Заехали на станцию уже поздно. Обеда не захватили, но поесть удалось. Добыли в киоске свежие газеты и журналы. Здесь – светлое помещение, теплота, народ. Грязные скатерти кажутся верхом культурности. Скверное кофе с сомнительным молоком - приятно и вкусно.
Можно послать письма, можно - отдохнуть от изнуряющей грязной обстановки, но оставаться долго на станции не приходится. Там, в форту, продолжается артиллерийский бой.
Стемнело…. Фургон прыгает по рытвинам разбитого шоссе, навстречу тянутся бесконечные обозы. Еще по дороге на станцию встречались артиллерийские парки. Едут на передовые позиции кавказские полки. На железнодорожном мосту через Вислу – ни одного огня. Нас останавливают и спрашивают пропуск. Вдали сияет зарево и зловеще отражается в реке.
Выезжаем на шоссе и останавливаемся послушать: выстрелы раздаются только с нашей стороны.
Едем дальше. В наше отсутствие форт был обстрелян, приводили раненых и пленных немцев.
Ночь прошла спокойно.
На утро снова началась канонада. Наши двинулись в наступление, По отрывочным сведениям можно было заключить, что загорелся жаркий бой.
К обеду начали приходить легко раненные. Неприятель вчера укрепился и жестоко отражал наступающие войска.
Идет дождь…. Солдаты приходят насквозь промокшие. Шинель и фуражка необычайно тяжелы. Сукно превратилось в губку и вобрало в себя громадное количество воды. В сапогах – вода и грязь. Лица – иссиня бледные. За ночь все перемерзли. Выбивали неприятеля, бродили, чуть ли не по пояс в воде по болотам и в лесу. Привезли раненого немца. Это – был рослый, здоровый детина. Одет он в теплую вязаную фуфайку: говорит, что все так одеты. Его захватили в цепи, он не хотел сдаваться, пытался убежать и получил штыковую рану в предплечье и рану в голову прикладом. Он - из Вестфалии.
– Отступают ваши?
– Nein.
– Но вы уже окружены, все дороги вам отрезаны?
– Для нас еще найдутся дороги, – ответил гвардеец.
Солдаты смотрели на немца с любопытством. Перевязали его и обмыли кровь с лица.
– Это враг серьезный; не то что австрияк. Те быстро сдаются, с ними легко воевать, – слышатся замечания.
Припоминаются виденные пленные австрийцы. По большей части – это славяне: они пытаются разговаривать, видимо, довольны, что попали в плен, находятся в тепле, сыты и пользуются уходом. Немцы относятся к плену иначе. Конечно, такие, как вестфалец, все–таки - не правило. Вчерашние пленные с удовольствием поели, разговаривали. Но были случаи, как рассказывал один из товарищей, когда тяжело раненные немцы не издавали во время перевязок и операций ни единого стона.
– Привели партию пленных и привезли раненых в одно местечко, где находился наш перевязочный пункт. Жители начали раздавать пищу. Немецкий офицер был тяжело ранен, но когда и ему предложили поесть, он гордо отказался. Во время операции не издал ни одного стона.
– Немецкий офицер не должен стонать….
Он умер, но ни разу не застонал.
А сегодня рассказывает солдат, что во время атаки немецкий офицер поднял руки. К нему пошли. Он выхватил саблю и отрубил пальцы солдату. Наши подняли его на штыках.
Идут и идут раненые. Солдаты утверждают, что немцы употребляют разрывные пули. Выходное отверстие часто сильно разорвано. Подвозят на подводах, нанятых для этих целей. Но подвозят таких, которые могли бы прийти, а тяжело раненные, говорят, остаются на месте, в болотах, в лесу. Солдатам приходится буквально плавать по воде. Прошлую ночь осталось на месте много солдат без медицинской помощи. Они истекли кровью или замерзли.
Первая помощь в окопах и на месте боя подается или санитарами, или самими солдатами друг другу. В действующих войсках розданы индивидуальные пакеты с асептическим бинтом, которым легко может устроить себе перевязку сам раненый, если, конечно, есть какая-нибудь возможность сделать это.
1 октября. В час ночи меня разбудили. Один из врачей Мстиславского полка безапелляционно заявил мне, что получена телефонограмма начальника сектора, полковника Б., чтобы был командирован врач, два фельдшера и санитары вместе с повозками в деревню Лое, на передовые позиции.
– Ехать должны вы!
– Почему же я?
– Потому, что вы - самый молодой.
Более изумительного объяснения нельзя было придумать. Повозок оказалось очень мало – четыре.
Взять на эти повозки тяжело больных при самом снисходительном отношении к требованиям удобств, было трудно. Выехали мы в неприглядную темень по грязи. Дорога от форта шла на Сецехов, мимо аббатства, которое обстреливалось каких-нибудь два часа тому назад. В воздухе висел еще пороховой дым.
На мосту две телеги застряли в грязи, одна из лошадей упала. Пришлось оставить их и ехать дальше с двумя подводами. Проехали окопы, свернули с дороги направо, долго ехали, еще свернули - и натолкнулись на проволочные заграждения.
Поехали вдоль этой изгороди далеко в сторону, по полям и рытвинам. Холодная безлунная ночь, пропитанная мокрым туманом, тяжело лежала над землею. Застыли ноги в стременах. Дороги никто из нас не знал. Санитары шли пешком по грязи.
В стороне послышалась ругань и понуканья. Направились на голоса. Это ехали артиллерийские парки. Лошади выбивались из сил по грязи, в которой тонули колеса.
Орден Св.Станислава второй степени с мечами.
Наехали еще на окопы, еще свернули и после расспросов и остановок наконец увидели в сереющем рассветном сумраке строения.
Возле одной из изб горел красный фонарь. В соседней избе помещались врачи и офицеры одного из полков, занимающих наш правый фланг.
Разбудили их. Пришлось долго ждать, пока на наши две подводы усадили и уложили пятерых тяжелораненых.
Таким образом, цель ночного путешествия в течение пяти часов была достигнута. Из двухсот человек мы взяли пятерых. Правда, за нашими подводами последовали еще около тридцати человек, которые имели возможность идти.
Печальная процессия двинулась. В конце деревни мы увидели целый обоз прекрасно оборудованных санитарных повозок. Во дворе стоял молодой врач и вел беседу с сестрой милосердия. Я подъехал к ним и сообщил, что врачи Ларисского полка, с которым я вел беседу, просили забрать у них раненых. Странные контрасты встречаются на войне…. Иные ездят в фешенебельных поездах, имеют прекрасно оборудованные приспособления для работы, а другие, как и те врачи полка, у которых я сейчас только сидел, лежат в крестьянской избе вповалку на полу, на соломе, не раздеваясь, и с жадностью расспрашивают о том, что сообщается в газетах.
– Антверпен еще держится?
– Пал.
! – Такая первоклассная крепость!.. Подумаете: какой-нибудь Льеж защищался почти месяц, а эта крепость взята всего за 12 дней!..
– Ну, а еще что пишут?
– Карл Румынский умер.
– А на Западном фронте как?
– А как на реке N?
– А что слышно о положении у нас?
…Мимо, мимо.
В невылазной грязи стоят пулеметы, зарядные ящики, санитарные фургоны, целые обозы. Возле деревушки и на лугу расположились войска. Горят костры соломы, а вокруг греются солдаты. Едем по дамбе, которая тянется вдоль Вислы. Широкая и мутная река в тумане. Мой вестовой останавливается.
– Ружье лежит!
– Слезай и возьми: это должно быть, какой-нибудь раненый бросил.
Красников слезает с лошади, Вытаскивает из грязи винтовку и надевает ее через плечо. Впереди едут конные солдаты и ведут семь пленных немцев. Синевато–серые куртки и лакированные каски с немецким орлом. Они странно не гармонируют с окружающей обстановкой. Пленные идут и оживленно беседуют между собой…
Проезжаем еще немного.
Красников опять останавливается. В стороне лежит патронташ. Навстречу идут два солдатика.
– Земляк, подай-ка!..
Земляк подает.
– Скоро ты, Красников, вооружишься, как настоящий солдат!..
Вестовой ухмыляется.
– Так что, вашбродь, затвор винтовки попорчен.
– Нужно будет все–таки сдать винтовки кому-нибудь.
– Так точно, нужно!
На форту Горчакова, действительно, и то и другое было отдано.
Вообще, Красников – сообразительный малый.
– Ты же смотри, чтобы лошади были накормлены! Знаешь, сколько приходится ездить, – делаю я ему замечание. И Красников всюду норовит ухитриться пристроить лошадей.
Приезжаем ли мы в Кемницы, где стоит дружина, или в наше бывшее помещение, или еще куда-нибудь – везде он ухитряется правдами и неправдами и сам закусить, и лошадей покормить.
Понятие о чужой собственности у него примитивно простое.
– Кушать всякому хочется!
На форту мы заехали на главный перевязочный пункт. Здесь почти не работали. Главная масса раненых направилась через мост в цитадель, в крепостной госпиталь.
Поехал туда, так как хотел поговорить с крепостным врачом о том, чтобы устроиться в госпитале на время притока пациентов с позиций.
Атмосфера, в которой мне пришлось прожить несколько дней на форту Ванновского, была невыносимой. Помещение с отсутствием света, скучность создавали такое положение, с которым не хватало терпения мириться. Кроме того, меня просил старший врач полка в деревне Лое сообщить кому-нибудь о том, что здесь, на передовых позициях, осталось много тяжелораненых, которых нужно эвакуировать.
5 октября. С утра усилено гудели орудия, особенно на правом фланге к Висле. Дымился горизонт, тянулись к небу черные клубы дыма от горящей деревни. Летали неприятельские аэропланы. А у нас в крепости до сих пор нет наших летчиков. Почти ежедневно немцы делают воздушные разведки. Трещит ружейная стрельба, гремят орудия - и все безрезультатно. Говорят, что несколько дней назад один аэроплан был подбит, но это не мешает остальным систематически путешествовать над крепостью. Сегодня они особенно усердно гудят над нами.
Награды: два ордена Ленина, 1946, 1953гг.
Вечером, на станции мы с товарищем Соколовским услышали интересную новость: оказалось, что неприятельский биплан, который нам особо надоел, подбит.
Он, по-видимому, делал разведку относительно местонахождения, особенно вредящей немцам 21 батареи в Павловицах. Наши орудия очень тщательно замаскированы дерном и зеленью, так что даже здесь их трудно найти, а сверху, по отзывам наших наблюдателей, на аэростате, они совершенно не заметны. В Павловицах артиллеристы устроили вдали от настоящих батарей – деревянную, бутафорскую.
С аэроплана ее разглядели. Летчик закружил над этим местом. Полетели неприятельские снаряды. Бутафорские орудия оказались подбитыми. Когда немцы успокоились на этом, опять заговорили настоящие орудия. Аэроплан опять показался. Деревянные орудия, как ни в чем не бывало, стояли на прежнем месте: солдаты снова приладили их на деревянные лафеты. В аэроплан полетели выстрелы. Один из снарядов попал удачно. Вспыхнул бак с бензином, и воздушные разведчики вместе с бипланом ринулись вниз….
7 октября. Еще вдали гудела орудийная пальба так, что дрожали стекла окон, а сегодня – наступила тишина. Точно ничего и не было.
Передовые разъезды установили, что неприятель оставил позиции и отступил далеко. Войска преследуют их. Крепостная артиллерия молчит, гаубицы с передовых позиций возвращаются в крепость. Выяснено, что немцы отступали. Это проделано было не без хитрости. Были оставлены кое–какие орудия и небольшие отряды для прикрытия. Это ввело в заблуждение наших. Нужно полагать, что отступление произошло в порядке.
Врач Соколовский привез с форта Ванновского известие, что уже спешно отправляется в путь, убирают загромождения, и пошел первый поезд по направлению к Радому.
Завтра собирается ехать осматривать немецкие позиции. Говорят, что их окопы плохи, что оставлено много патронов и еще больше - пустых бутылок от вина. Нужно думать, что наш неприятель не только сражался, но и напивался.
Одиннадцать дней слушали мы канонаду, лихорадочно переживали жуть пожаров и ночных тревог, свист шрапнелей и бомб.
За эти дни прошли тысячи солдат. Приходилось останавливаться, разбивать палатки, зажигать костры. Жизнь своеобразная и необычайная царила здесь. Целыми ночами уходили куда–то в темень и грязь и молчаливые фигуры; грохотали по шоссе зарядные ящики, дымили походные кухни.
По дороге на станцию, по обеим сторонам кипела лагерная жизнь.
