О чём писала «Коммуна»
Фронтовая измена
Рисунок Заслуженного художника России Владимира Шпаковского.
Лев Абрамович ПЛОТКИН (1905-1978) родом из Гомеля. Окончил литературное отделение педагогического факультета ВГУ. В «Коммуне» он в основном писал на темы литературы. Его статьи отличались крайней идеологической ортодоксальностью. Участвовал в создании журнала «Подъем». В 1935 году переехал в Ленинград. Работал заместителем директора ИРЛИ, профессором кафедры советской литературы ЛГУ.
Писатель Борис Пильняк выступил с открытым забралом. Он обнаружил, наконец, своё подлинное лицо. Случай с Пильняком перерастает рамки чисто литературного события. О нем должны знать широчайшие круги советской общественности. И наряду с литературными организациями читательским массам надо гневно осудить позорную выходку Пильняка.
Коротко говоря, дело сводится к следующему. Нынешней весной этот высокочтимый писатель разрешился новой повестью «Красное дерево». Редакция журнала «Красная новь» из соображений идеологического порядка эту повесть отказалась напечатать. Тогда Пильняк выпустил своё литературное детище в Берлине, в белогвардейском издательстве «Петрополис».
Уже по одному тому, с какой радостной готовностью матерые белогвардейцы согласились издать пильняковскую повесть – можно судить о социальной направленности этого произведения.
Повесть Пильняка служит блестящим опровержением теории аполитичного искусства.
Зимой, в Москве, на собрании федерации писателей, нам довелось выслушать, хотя и путаную, но недвусмысленно реакционную речь этого маститого жреца литературы. Выступив в прениях по докладу тов. Керженцева, Пильняк пророчески вещал: зачем, дескать, подгонять писателя, почему ему непременно нужно быть связанным с современностью? И совсем это не так важно. Пушкин, вот, говорят, недурно писал, а ведь подчас сочинял такие вещи, которые никакого отношения к современности не имели.
Разумеется, эта копеечная философия, получившая печальную известность, была жестоко разоблачена. Но для нас важно сейчас иное. «Красное дерево» красноречивее всяких слов доказывает, насколько политически «злободневен» и, если можно так выразиться, «современен» сам Пильняк. В своем произведении он добросовестно выполнил социальный заказ буржуазии и белогвардейской эмигрантщины. Все то, что копошится в мыслишках у буржуа новейшей формации, все то, что питает блеклой надеждой зарубежного эмигранта, – нашло своё яркое, художественно полновесное отражение в «Красном дереве». Враги СССР, ослепленные ненавистью, не видят колоссальных побед Страны Советов и возводят в чудовищные размеры наши изъяны и промахи. По этой истоптанной тропинке идёт и Пильняк. Чтобы не быть голословными, приведем несколько отрывков из его повести (цитируем по «Литературной газете»).
Вот, например, как Пильняку представляется советская деревня: «Мужики в те годы недоумевали по поводу нижеследующей непонятной им проблематической дилеммы, как выражался Яков Карпович. В непонятности проблемы мужики делились: пятьдесят примерно процентов и пятьдесят. Пятьдесят процентов мужиков вставали в три часа утра и ложились спать в одиннадцать вечера и работали все, от мала до велика, не покладая рук… Продналоги и прочие повинности они платили государству аккуратно, власти боялись, и считались они: врагами революции, не более, не менее этого. Другой процент мужиков имел по избе, подбитой ветром, по тощей корове и паршивой овце, больше ничего не имел. Весной ими из города, от государства, давалась семссуда, половину семссуды они проедали, ибо своего хлеба не было, другую половину рассеивали – колос к колосу, как голос к голосу: осенью у них поэтому ничего не родилось. Они объясняли властям недород недостатком навоза от тощих коров и паршивых овец. Государство снимало с них продналог в семссуду, и они считались друзьями революции… «Врагов» по деревням всемерно жали, чтобы превратить их в «друзей», а тем самым лишить их возможности платить продналог, избы их превращая в состояние, подбитое ветром».
Вот он брызжет слюной по адресу большевистской гвардии:
...»Начальство в городе жило скученно, остерегаясь в природной подозрительности прочего населения, заменили общественность склочкой и перебрасывали сами себя с одного поста на другой руководящий пост, в зависимости от группировок склочащих личностей по принципу тришкина кафтана.
По этому же принципу тришкина кафтана комбинировалось и хозяйство».
Социалистическая стройка в глазах Пильняка – полнейшая бессмыслица:
«Улучшая рабочий быт жилстроительством, купили 2-этажный деревянный дом, привезли его на завод и распилили на дрова. Напилили пять кубов, ибо дом оказался гнилой, – годных бревен оказалось 13 штук; к этим тринадцати прибавили 9 тысяч рублей – и дом построили: как раз к тому времени, когда завод закрылся. Ввиду его, хотя и неубыточности, как прочие предприятия, но и бездоходности. Новый дом остался порожним».
Но особенно ярко сказался Пильняк там, где он говорит о «поруганной» религии:
«В 1928 году со многих церквей колокола поснимали для треста Рудметаллоторга. Балками, бревнами и пеньковыми канатами в вышине на колокольнях колокола вытаскивались со звонниц, повисали над землей, тогда их бросали вниз и пока ползли колокола на канат, они пели дремучим плачем, и этот плач стоял над дремучестями города. Падал колокол с ревом и уходил в землю при падении аршина на два. В дни действия этой повести город стонал именно этими колоколами древности».
Нет никакой надобности опровергать контрреволюционный бред Пильняка. Эти отрывки достаточно рельефно очерчивают политическую физиономию писателя. Комментировать их – излишне.
• • • • •
Было бы в высшей степени наивно полагать, будто реакционная вылазка Пильняка – чистейшая случайность. «Красное дерево» в творческом развитии этого писателя – только своеобразная кульминационная точка. Процесс постепенного перехода на вражеские позиции обозначился у Пильняка давно. По существу, даже в первых вещах, посвященных революционной России, у Пильняка звучали реакционные нотки. Революцию Пильняк воспринимал как нечто неукротимо стихийное, буйное, неорганизованное. Она ему представлялась сумасшедшей метелью, когда ни зги, ни тропинки не видать. Движущие силы революции были ему совершенно непонятны. Творческой её целеустремленности он не ощущал.
Но если в первый период своего творчества Пильняк оставался попутчиком революции, то уже в последние годы это звание носил он совершенно незаслуженно. В «Повести непогашенной луны» Пильняк высказал подозрительные догадки, граничившие с возмутительной клеветой. В очерке «Че-че-о» он беспардонно оплевал социалистическое строительство в нашей области. Побывав мельком в Воронеже и посудачив с встречным обывателем, он счел для себя самым подходящим – бездарно высмеять идею районирования и представить весь наш соваппарат неким бессмысленным бюрократическим чудовищем.
Можно упомянуть немало других произведений, характеризующих Пильняка, как идеолога враждебно настроенных классовых группировок.
Как видите, «Красное дерево» – отнюдь не случайный срыв. Это «дерево» с отчетливой белой сердцевиной пышно увенчало извилистый путь Пильняка – от шаткого попутничества к откровенной аналогии буржуазных надежд и устремлений.
Выступление Пильняка имеет большое общественное значение ещё и потому, что оно лишний раз подчеркивает, насколько изворотлив, хитер и цепок классовый враг в борьбе за идеологические высоты. Нынче только невежды или младенцы могут отрицать зависимость между искусством и политической жизнью. Горячая классовая борьба ярчайшим образом сказывается и в литературе. Нэпман и кулак находят среди мастеров художественного слова своих пророков и певцов. За последнее время на книжном рынке в изящных переплетах и под марками простодушных советских издательств появилось немало откровенных деклараций классового врага.
Прочтите такие вещи, как «Дикольче» Шишкова, рассказы Сергеева-Ценского и Замятина, повести Ильи Эренбурга, стихи Клюева и Клычкова, – и вы убедитесь, что устами этих писателей говорят все те, кто пытается тянуть советскую страну в тряское болото прошлого.
«Красное дерево» возглавляет реакционные элементы советской литературы. В «Красном дереве» Пильняк откровенно выболтал то, что у многих других завуалировано затейливой и пышной фразеологией.
Писательская общественность с негодованием отмежевалась от Пильняка. Многочисленные литературные организации подняли возмущенный голос протеста. Иначе и быть не могло. Советская литература в значительной своей массе искренне предана революции и с писателями пильняковского толка ей, разумеется, не по пути. Пильняк совершил недостойный поступок. Перекликаясь с зарубежной белогвардейщиной, он по сути дела оказался перебежчиком в лагерь неприятеля. И поэтому тысячу раз прав Маяковский, чётко квалифицировав «подвиг» бывшего попутчика революции:
– В сегодняшние дни густеющих туч это равно фронтовой измене…
Лев ПЛОТКИН.
«Коммуна», 8 сентября 1929 года.
