10.02.2019 18:12

Так сказал Турбаторг

Михаил Николаевич МОРЕВ (1898-1973) начинал свой трудовой путь в лесхозе и одновременно сотрудничал с газетами. В «Коммуну» он пришёл в 1933 году. Его «крестным отцом» в журналистике являлся талантливый очеркист «Коммуны» Борис Дьяков. Таким же замечательным очеркистом стал и его ученик – Михаил Морев. Сорок лет он отдал «Коммуне», из них четверть века – в должности заместителя редактора. Михаил Николаевич Морев награжден орденом Трудового Красного Знамени. Ему первому среди коллег-«коммуновцев» присвоено звание «Заслуженный работник культуры РСФСР».

Тук-Джю медленно спускался в долину. Низкорослый, лохматый конек осторожно пробирался по узкой тропинке, сбегающей с верхних пастбищ Хасахту. Байен (кулак, богач), упершись в стремена ногами в расшитых гутелях (сапоги), откидывает тучное тело немного назад и дает волю коню и мыслям.

– Хвала Будде, – думает Тук-Джю, – стада растут и страшные шайки чоно (волки) забыли дорогу в ватаги… Сегодня байен объезжал свои пастбища. Много-много скота у него. Далеко по склонам Хасахту раскинулись на выпасе тысячные ватаги баранов, по озерной котловине между Хан-Хухаем и Хара-Харе пасутся до 2000 коров и 4 табуна коней по 2-3 сотни в каждом, разгуливают по степной низине баевские верблюды.

И, встречая хозяина, низко кланялись многочисленные мальдже (пастухи), охранявшие стада Тук-Джю. Довольная усмешка пряталась под жесткой щетиной усов бая, когда пастухи докладывали хозяину о благополучии в стаде.

И сейчас, заканчивая свой объезд, Тук-Джю направился к последнему стаду хурге (ягнят), отделенных от старых овец. Но когда он приблизился к склону, покой бая исчез, как дым. Ещё издали, опытным глазом степного хищника, заметил он тревожное волнение ватаги и, подобравшись на седле, бурей ворвался в стадо.

Сердце старого Тук-Джю больно заныло, когда он увидел десятка два окровавленных ягнят, неподвижно лежавших на краю склона, у пропасти. А над ягнятами в дикой пляске отчаяния кружились с воплями пастухи. Хищным коршуном подлетел к ним бай, и пастухи с воем упали на землю перед грозным батором.

– Чоно!! Чоно!! – кричали мальдже, боясь взглянуть на хозяина, а Тук-Джю скрипел зубами и чернел от гнева.

Первым под руку подвернулся Чультун. Он не упал перед баем. Скованный диким ужасом, стоял он на краю обрыва у истерзанных трупов ягнят и не шелохнулся, когда над ним взвилась страшная нагайка байена. Нечеловеческий удар по лицу сбил хувуна (мальчика) с ног, и Чультун, ловя воздух руками, рухнул в пропасть.

Дальше Чультун ничего не помнил. Ударившись головой об острый выступ скалы, он потерял сознание и очнулся только через день. Рассказывали потом пастухи, что, падая в пропасть, зацепился он халатом за модо (дерево) и повис над бездной, а Тук-Джю швырял в него камнями и нещадно ругался, призывая страшные проклятия на голову мальчика.

– Виси, собака!! – вопил бай в бешенстве. – Пусть твои глаза выклюют коршуны. А тело растащут чоно!! Виси, как зарезанный баран, пока не провоняешь… Исхлестав ногайкой остальных мальчишек, наградив их щедрыми пинками, бай уехал в становья, а пастухи спустились в пропасть и подняли наверх окровавленного Чультуна.

• • • • •

Отца у Чультуна нет. Давно погиб он в песках Тянь-Шаня, и не помнил его мальчик, а все свои обиды и горе нес к матери. Положив ей на колени забинтованную голову, трясся он в жесточайшей лихорадке, а в бреду снова переживал события дня. Вот врывается шайка остроухих чоно и начинает косить ягнят, а потом вставал страшный в своем гневе байен, – куда страшнее дикого зверя… И когда к ребенку возвращалось сознание, поднимал он свои глаза на мать и шептал: – О-о, эдже (мама), за что байен меня бил? Ведь не я резал овец, а чоно.

– Милый хувун! Багат бай-батор, он все может. Терпи, хувун, будешь большой и умный, много у тебя будет своих хурге и сам ты будешь байеном… – успокаивала мать, но не верила и сама этой сказке.

Не угадала эдже. Вырос Чультун, но не стал богатым, а пройдя суровую школу батрака в стадах Тук-Джю и потом в Улан-Баторе, бил он баев, когда вспыхнула в Монголии первая народная революция. Революция привела его в Ревсомол (Революционный союз молодежи). Революция привела его, Чультуна, и сюда, в Страну Советов, изучать текстильное производство затем, чтобы, вернувшись на родину, учил он других работать на станках строящейся первой в Монголии суконной фабрики.

• • • • •

Много скота в Монголии. Скотоводство – это основное занятие монголов, и полтора миллиона квадратных километров, занимаемых этой страной, представляют собой огромную, слабозаселенную территорию, разнохарактерную по своим естественно-географическим условиям. Начиная от Кентая, горнотаежной области с лесостепью и холодным климатом, Орхонской впадины – невысокого холмистого степного района, протянулась Монгольская народная республика до заалтайской Гоби с высокими горными хребтами и чередующимися пустынными равнинами, с монгольским Алтаем в середине, на взгорьях которого раскинулись альпийские луга, а горный воздух – чист и холоден.

Все эти природные особенности создают огромные возможности к интенсивному животноводству и много сырья черпала царская Россия из кочевой Монголии, по сути дела, колонии русских промышленников. Огромное количество шерсти, сала и мяса вывозили оттуда скупщики, нагло надувая темных, забитых скотоводов-пастухов, а сейчас бывшая полудикая Монголия сбросила с себя ярмо феодального государства, богдыхана, лам и байенов, строит свою пятилетку, развертывает наступление на остатки феодального строя, перерождаясь в страну социалистического типа, с бурным стремлением к культурному и хозяйственному росту.

Ещё первая конференция Монгольской народной революционной партии и хурал первоочередной задачей поставили подготовку кадров для промышленности и сельского хозяйства, и Чультун, прибывший в Страну Советов со своими товарищами, является реальным осуществлением этой задачи, первыми бойцами за экономическую самостоятельность братской нам Монгольской республики.

• • • • •

Их 54 человека. 54 красных солдата будущей революционной промышленности Монголии. Бывшие батраки – мальдже, ныне члены революционной партии и Ревсомола, никогда до этого не знавшие культуры, сделали полуторамесячное путешествие, перерезав трудный путь от Улан-Батора до Верхнеудинска.

Вспоминая дорогу, Чультун смеется:

– Когда закричали «толга – вагон» (паровоз), я упал, – рассказывает он, – а товарищи кинулись бежать. А сейчас мы машину не боимся и будем её строить у себя, – уверенно заканчивает он.

Дивной сказкой пролетело время в пути. Много людей, сел, больших рек и городов увидели они за дорогу, но особенное впечатление осталось у них от Москвы, где они неделю отдыхали перед направлением к месту учебы.

– Наш Улан-Батор – плохой есть, настоящий красный богатырь – Москва, – решил Чультун.

Тепло встретила общественность Арженской фабрики (ЦЧО) прибывших гостей. Не зная русского языка, 54 монгольских товарища нашли путь к объединению с рабочими Арженской фабрики. Имя «Ленин» звучит одинаково на всех языках мира, и слово «пролетариат» понятно для всех народов. Отсюда и лежит начало понимания и тесного сближения арженского ткача с монгольским пастухом.

Трудно давалась учеба. Действовала и перемена обстановки. После чистого горного воздуха давила густая атмосфера Черноземной полосы, и из 54 курсантов 16 человек не выдержали напряжения. Пришлось их отправить обратно на родину, потому что «забастовали» легкие ревсомольцев и на рентгенах показали подозрительные очажки туберкулеза.

А 38 оказались крепче. По тщательно продуманному плану овладели они грамотой и техникой сложного текстильного дела.

Осторожно подходили руководители Арженской фабрики к созданию первых кадров будущей текстильной промышленности Монголии. Изучив склонность каждого в отдельности курсанта, его способности и желание, разбили они группу по специальностям. И за 11 месяцев своего пребывания в Арженске, тесно увязывая теорию с практикой, превращаются мальдже в ткачей, вальцовщиков, аппаратчиков, секретчиков и прядильщиков. И не только в рядовых рабочих – лучшие силы были выдвинуты в отдельную группу для обучения в подмастера.

• • • • •

Катюша в затруднении. Прикрепленная к ней монголка-курсантка Дугарь желает знать: почему у Катюши через все широкое полотнище суровья пробежал небывалый промёт? Почему она, Катюша, ежедневно стала давать только 15 метров за смену вместо обычных 22?

Чётко усвоила Дугарь слова переводчика, что её прикрепляют к лучшей ударнице-ткачихе – Катюше Гавриловой. И крепко присматривалась курсантка к четкой работе ударницы, к рассчитанным движениям её руки.

Знала Дугарь, что там – в далекой родине займет она место у станка, и сотни монгольских девушек и женщин будут учиться у неё, Дугарь, вот так же, как сейчас она учится у Катюши.

И когда в перерыв подошел переводчик, попросила его Дугарь спросить Катюшу, почему она перестала выполнять норму? Вопрос был сделан в присутствии работниц и курсантов, и ткачиха Гаврилова, только что костерившая на все корки «проклятую ЗРКу», не давшую в этом месяце сахару, и «чёртов фабком», пославший на курорт не её, Катюшу, дающую все время 105-110 процентов, а другую ткачиху, показатели которой значительно ниже, – ответила не сразу. Видела Катюша перед собой строгие глаза монгольских ревсомолок и забыла она своё недовольство и в горячке брошенные слова: «Не буду больше ударницей. Все равно не обращают внимания».

Сорвав с головы платок и встряхнув стрижеными волосами, тихо проговорила:

– Передай, Тугульдер, Дугарь, что у меня разладился станок. Сегодня я его налажу, и больше Дугарь брака и недовыработки не увидит.

А после смены зашла Катюша в комсомольский комитет и заявила секретарю:

– Объявляю себя ударницей в обучении монголки Дугарь. Обязуюсь передать ей свой опыт и умение и вызываю других ткачей на то же.

Своё обязательство комсомолка Катюша выполнила. Дугарь сейчас не хуже её хозяйничает на парочке станков и дает 100-110 процентов нормы. Но не только сказалось на Дугарь влияние Катюши-ткачихи, передалась ей и бурная деятельность Катюши-комсомолки. Сейчас Дугарь – ударница в учебе, ударница в производстве, ударница и в быту, выдержанная, тактичная руководительница всей женской монгольской группы.

Дугарь принимает активное участие в товарищеском суде и руководит воспитательной работой среди своих подруг. За ударную учебу и работу она премирована. Путь к этому у Дугарь нелегок. Лежит он через семилетнее батрачество девушки у монгольского князя на выпасе скота – за два барана, полтора кило чая и два пуда муки в полгода. Это – вместе с матерью.

• • • • •

Аппаратчик Максимыч работает на производстве 30 лет. Он хорошо ещё помнит 1905 год и тот революционный взрыв, который охватил тогда и Арженскую фабрику, принадлежавшую ещё фабриканту Асееву. Помнит Максимыч и крутую расправу с рабочими. Потому вот, работая у аппарата, старик не знает, что такое прогул и невыполнение плана.

Рассуждает Максимыч просто:

– Небольшой я человек, у станка стою, а вот знаю, что каждым лишним килограммом ровницы забиваю я осиновый кол в спину капиталистам. А коли нужно будет, и от винтовки не убегу. Стар-то я стар, а из рук она у меня не выскочит.

И когда подошел к нему Турбаторг, а директор объяснил, что это монгольский товарищ-комсомолец, приехал учиться в СССР, и что он прикрепляется к нему, Максимычу, старик сдвинул на лоб очки, внимательно осмотрел Турбаторга и решил:

– Слухай-ка, Василич! – обратился он к директору. – Это, выходит, ежели парень научится от меня, значит, тоже колья станет буржуям заколачивать?

– Своим буржуям, Максимыч, он уже заколотил, а вот тем, что за рубежом сидят, этим ещё требуются наши колышки. Вот ты, того, и наточи их, старина, поострее…

– Понятно… сделаем, Василич, будут довольны, – пообещал старик.

С того и повелась дружба Максимыча с Турбаторгом. Любовно и умело передавал старый ткач свой тридцатилетний опыт ученику, и сейчас Турбаторг, приложив к практической учебе теорию, блестяще сдал испытание на подмастера аппаратного отдела.

Недаром пришелся по сердцу он старику-аппаратчику. Первым Турбаторг идёт по учебе, первым он и за перевоспитание своих товарищей. Беспощадно борясь с нездоровыми явлениями среди курсантов, сумел Турбаторг привить им правильное понятие о самокритике и использовать это оружие в борьбе за ударную учебу, за здоровый быт товарищей.

• • • • •

Гомбо всё-таки недоволен. Объяснения преподавателя и переводчика его не удовлетворяют.

– Челнок пристает к резине, там и застревает. Почему? – спрашивает Гомбо.

Преподаватель Дроздов говорит переводчику:

– Таких случаев я не знаю. Челнок в резине застрять не может. Гомбо, вероятно, путает…

Нет, Гомбо не путает. Такой случай был. И Гомбо желает найти корень зла.

Дроздов на минуту задумывается. Одиннадцать пар скошенных глаз перебегают с Гомбо на переводчика, потом впиваются в Дроздова. Вопрос важный, такие случаи были и у других курсантов.

Дроздов подходит к доске, на которой мелом изображен разрез станка, и, указывая на место пробега челнока, находит, наконец, научное объяснение:

– Тогда дело в коробке. Когда увеличивается скорость станка, коробка немного суживается, так как челнок при полете приобретает большую силу, и может произойти разбалтывание коробки. Вот, вероятно, Гомбо сузил коробку больше необходимого, челнок от этого и задерживается в ней.

Гомбо прекращает вопросы, но с утра, выйдя на смену, он проверит объяснение Дроздова.

Просторная комната в корпусе ткацкого цеха. Ежедневно в ней по 5-6 часов специалисты Арженской фабрики ведут нелегкую работу – теоретическую подготовку монгольской группы. Занятия ведутся через переводчика. Это значительно осложняет дело, но не было ещё случая, чтобы хоть один из преподавателей проявил резкость или невнимательность к ученикам.

С чрезвычайно большим терпением передают ИТР фабрики свои знания, применяя свою, нигде не писаную методику преподавания. Кропотливо ведут они недавних ещё пастухов по сложным тропам технологического процесса производства, вооружая знаниями будущих командиров монгольской промышленности.

И курсанты напряженно слушают руководство, твердо усваивая новые познания.

Сказывается, конечно, огромная отсталость ещё недавних кочевников, и только революционная настойчивость выручает Гомбо, жизнь которого сложилась далеко не так, как у других его товарищей.

Ещё грудным ребенком отметил его шаман и напророчил Гомбо большую будущность.

– Большой лама будет хувун, вижу на нем печать Будды, – пел шаман в дикой пляске вокруг роженицы с ребенком. За эту песню получил он с бедных батраков последнюю овцу и кусок чая, а мать и отец Гомбо, когда он пережил восемь зим, привезли его к монастырю и отдали в распоряжение лам. С тех пор Гомбо надел красную одежду.

Много лам в степях и горах Монголии. В одном только хуруле (приходе) Улан-Батор их наберется до двенадцати тысяч, в числе их оказался и Гомбо.

Но ламы не одинаковы. Есть большие ламы, есть средние (зурхачи), а есть и маленькие ламы, которые являются по существу батраками двух первых и несут всю черную работу в хуруле, увеличивая доход больших лам.

Гомбо был маленьким ламой. Долго присматривался к жизни Гомбо. Много ночей потратил он над книгами ламизма, но истины не нашел. И когда на равнинах феодальной Монголии раскрылась великая книга революции, прочел в ней маленький лама, что его место не в хуруле, а там – среди бедных аратов, дерущихся с баями и князьями за свои права.

– Снимите с меня сан, я не хочу больше быть ламой.

Это был первый случай в истории ламизма. Если бы это произошло десять лет назад, то Гомбо сгнил бы живым в пустых колодцах хурула, а сейчас была не ламская Монголия, а Монгольская народная республика, и пришёл Гомбо не один, а с представителями Ревсомола, а за ними стояла страшная для лам революция.

– Что же ты хочешь? – прохрипел, давясь от злобы, большой лама.

– Я хочу, чтобы вы заплатили за все годы моей работы в хуруле и сняли сан.

Это было дико, и большой лама прогнал Гомбо.

Но в стране была народная республика, был революционный суд, и Гомбо нашел к нему пути. Суд потребовал уплаты, и лама созвал совет. Шесть дней заседали большие ламы и все же уступили: Гомбо получил 400 рублей.

Дальше путь Гомбо прост: Ревсомол, школа латинизации и Страна Советов.

Внушительный кабинет директора. Руководитель огромного предприятия с пятитысячным коллективом рабочих – старый подпольщик-большевик тов.

Любимов говорит:

– Много труда мы вложили в воспитание монгольских кадров, и если сейчас можно говорить о положительных результатах, то получены они исключительно благодаря дружным усилиям и контактной работе партийного коллектива, комсомольской организации и специалистов.

Способствовали успеху и ещё два момента – это чуткое братское отношение рабочих фабрики к курсантам и огромное желание последних овладеть техникой текстильного производства.

Тут же стоит Турбаторг. Он внимательно слушает директора и добавляет:

– Мы – солдаты революционного Востока. Тут, в СССР, мы из полудиких пастухов превратились в будущих борцов за монгольскую пятилетку. Мы научились у вас строить социалистическое хозяйство и, прибыв домой, отдадим полученные нами знания и все силы на создание своей промышленности, на превращение родины в социалистическое государство.

Так сказал Турбаторг.