Культура

Лежит у нас дома на полке книжка в твердом переплете, но истрепанная в хлам, – «Приключения Мишки Мочалкина». Это мы ее с женой сначала истрепали, а потом уж и дети. В разные годы мы доставали ее и читали - для профилактики и для настроения.

В бездонные годы детства для меня лично существовали только два писателя – Марк Твен и Юрий Третьяков. Про Марка Твена все понятно – Америка, прошлый век, река Миссисипи. А про Юрия Третьякова я вообще ничего не знал. Просто некто легендарный и уже как бы неживой, наподобие Ильи Муромца. Вне времени и географии.

Я и представить себе не мог, что он живет неподалеку, в городке Борисоглебск Воронежской области, что с ним можно поздороваться за руку и разговаривать, как с обычным человеком. И однажды мы познакомились и разговаривали.

Он был, возможно, самым начитанным человеком в мире. И человеком слова – в том смысле, что именно слово было главным в его жизни. А уж материальные блага перед этим – такая мелочь… Человек – добр. Третьякова можно было бы назвать сказочником, хотя сказок он не писал. Можно назвать и философом, но трактатов он не оставил.

Юрий Федорович Третьяков (1931 – 1985) был детским писателем, и созданный им мир детства похож и на сказочные истории, и на знаменитые «вредные советы», а уж «философию детей» он знал в совершенстве.

Родился Третьяков в Борисоглебске. Тихий зеленый городок с одноэтажными домами, уютными палисадниками, муравой на улицах вдоль дороги; лес, речка, луг... В городке том я ни разу не был, но иногда он снится мне, как родной.

Школу Третьяков закончил с отличием и без проблем поступил в Московский мед институт: Много болел в детстве и захотел стать доктором. Но после первого же курса ушел. Потому что писал рассказы и успел потолкаться по редакциям газет и журналов. Как ни странно, иногда его печатали. Поступил в Литинститут, блестяще пройдя творческий конкурс и сдав экзамены.

В двадцать два года выпустил в Воронеже первую книжку — «Жук и геометрия», потом еще две. И было что-то очень живое и настоящее в его рассказах, потому что молодым воронежским писателем заинтересовались московские издательства «Советская Россия» и «Детская литература»; рассказы Третьякова печатали в журналах «Подъем», «Костер», «Пионер». Приняли в Союз писателей, и долгие годы он оставался самым молодым членом Воронежской писательской организации.

За свою не очень долгую жизнь Юрий Третьяков выпустил двадцать книг повестей и рассказов. В Воронеже помнят многие из них: «Начало рыбачьего патруля», «В плену у краснокожих», «Толстой мальчишка Глеб. Дикая жизнь в лесу», «Командир особого отряда», «Приключения Мишки Мочалкина», «Разные случаи из жизни Андрейки», «Веселые рассказы», «Рыцари Березовой улицы»...

Они выходили и в Москве, причем большими тиражами. Но сегодня они стали раритетами: после 1991 года детские книги современных писателей издают мало. Теперь это книги бабушек и дедушек или, в лучшем случае, пап и мам. Чужие ценности, затрепанные и зачитанные, они сохранились не в каждой библиотеке.

А тогда Третьякову вроде и желать было нечего: стал писателем, получил новую квартиру в центре Воронежа, женился. Творческая молодежь вокруг: эрудиция его уникальна. Но он уехал из Воронежа - и не в столицу, куда звали издатели, а в Борисоглебск.

Сломав писательскую благодать и славу, стал жить в маленьком доме с престарелой матерью. Депрессия, работа от случая к случаю. Отказался сотрудничать с киностудией, приехавшей из Москвы снимать фильм по рассказу «Начало рыбачьего патруля» – сценарий ему, видите ли, не понравился. Слово было не то. Ну кто из коллег мог понять, почему этот затворник-провинциал отказывается от денег и славы, которые сами просились в его руки?

К 80-летию Юрия Третьякова на стене библиотеки в Борисоглебске сегодня повесят доску в память писателя-земляка. Крутится в голове провокационный вопрос: а кому нужны сегодня эти атрибуты советского прошлого - библиотеки? Во времена-то блок-бастеров, I-Padов I-Fonов, матриц, компьютерных салонов, марихуаны и прочей сексуальной революции, давно уже пережившей революционность и ставшей образом жизни…

Но кому-то, значит, и в новой реальности нужна роскошь человеческого общения. «Ушел мой товарищ и песню унес» – а Юрий Федорович унес великое множество других писателей, которых он носил в себе и цитировал, и фамилий большинства унесенных я и до сих пор не знаю, а для него это были коллеги по поиску смысла жизни и слова.

Этот мир отходит, помолясь, но еще вопрос, чьи души были больше. Или в каком мире больше смысла. Представители уходящей цивилизации, которых занесло сюда, за миллениум, еще пытаются поставить флажки своих ценностей, поделиться с желающими, которых еще надо найти, - пусть останутся хотя бы в библиотеках, хотя бы в одном лишь из российских городов…

Откупори бутылочку шампанского иль перечти Юрия Третьякова. Например, «Приключения Мишки Мочалкина». Просто начните читать, а дальше все само пойдет.

Автор: Александр Ягодкин

Источник: «Коммуна», №39-40 (25667-25668), 19.03.11г.

[~DETAIL_TEXT] => Дата || Сегодня 80 лет известному детскому писателю Юрию Третьякову

Автор: Александр Ягодкин

Источник: «Коммуна», №39-40 (25667-25668), 19.03.11г.

О том, что в столичном издательстве «Молодая гвардия» вышла первая биография нашего выдающегося земляка, «Коммуна» уже сообщала. В Никитинской библиотеке с воронежцами встретился её автор – писатель Алексей Варламов. Вот выдержки из его разговора с читателями.

– Это не первая написанная мной биография. Мои персонажи Михаил Булгаков, Михаил Пришвин, Алексей Толстой, Александр Грин входили в литературу в ситуации Серебряного века и выстраивали очень сложные отношения с большевистской властью. А у Платонова не было резкого перехода из Серебряного века к революционной эпохе. Та огромная энергия, которая скопилась в России в начале прошлого века, нашла выход в нынешнем моём герое. Русский путь в наибольшей своей глубине и трагизме отразился именно в его судьбе и творчестве, об этом я и пытался писать.

Каких-то «законченных ответов» моя книга не даёт. Она – скорее приглашение к разговору о писателе, попытка дать свою версию извивов его судьбы, мотивов его произведений.

Я много перечитывал Платонова, когда писал эту вещь. На мой взгляд, одним из ключевых для него понятий было понятие Энергии. Как человек изначально очень преданный революции, он, конечно, по-своему понимал идеи строительства коммунизма. Для него революция была переворотом космического значения. Он высказывал совершенно безумные утопические идеи, связанные с преобразованием человеческой природы, расселением людей по Вселенной, мощным и быстрым техническим прорывом, который должен настать…

У Ивана Бунина в «Окаянных днях» есть очень саркастическое описание мужиков, которые сидят в Одессе и говорят между собой, что скоро в Петербурге построят стеклянные дворцы, и народ там будет жить. Для Бунина это пример глупости и наивности простого необразованного народа, «окаянства», которое после революции выплеснулось.

А Платонов – другой русский полюс. Эти два писателя для меня очень важны именно как разные пути русского потока в двадцатом веке. В 1921 году Бунин пишет в дневнике с отвращением, что Россия надоела своими всхлипами, воплями про голод. Какова же реакция на голод Андрея Платонова? Он фактически пытается уйти из литературы в мелиорацию.

У Пришвина есть образ – история как чан кипящий. Пришвин считал, что дело писателя – не броситься туда, а стоять на краю и смотреть, что в чану происходит. А у Платонова и выбора не было, он в этом чану вырос. У раннего Платонова была невероятная каша в голове, гремучая смесь противоположных идей и проектов. Договаривался до идей кошмарных – призывал к физическому уничтожению буржуазии: это потом отразится в сцене чевенгурских казней.

Но характерно, что человек, яростно требовавший смерти других, после этого ушёл на работу в ЧК, только не в ту, где «расстреливали несчастных по темницам», а в Чрезвычайную комиссию по борьбе с засухой.

Причём сам занялся практическим делом, а своего героя Сашу Дванова туда не пустил.

Дванов уходит в Чевенгур и погибает. Писатель подарил персонажу судьбу, противоположную своей, дал ему возможность прожить то, что самому не довелось.

Очень важно, что Платонов начинал в нескольких ипостасях: как поэт, прозаик, публицист. Иногда лирика, публицистика и проза вступают в некое противоречие, в спор между собой. У него не было единой концепции, чёткой линии, скорее он находился в постоянном поиске, высокотемпературном брожении. Видно: статьи из него выплёскивались, а не вымучивались, он не по заданию их писал, не для денег.

Понятно, что среда, воронежское окружение очень сильно заряжали его. В этом смысле у Платонова была счастливая молодость. Безумно трудная, нищая, но это было его писательское счастье, что он через такое в юности прошёл.

Молодой Платонов не просто грезил утопическими проектами, он искал для них техническое обоснование, думал, где эту энергию взять. Отсюда - такое внимание к телесной стороне жизни, к теме пола. Здесь он, с одной стороны, продолжает идеи Серебряного века, очень близкого ему Василия Розанова, а с другой – с ними полемизирует. Молодой Платонов резко отрицательно относился к любви, к теме пола. Об этом свидетельствует и его воронежская публицистика.

Откуда взять энергию для построения социализма? Надо брать энергию низа, преодолевая телесную любовь, сексуальность главного врага пролетариата! А дальше в его жизнь ворвалась молодая и красивая, знающая себе цену девушка - Мария Александровна Кашинцева, которая стала его женой. Хотя поженились они только в 1944-м: до этого она не хотела, и Платонов очень страдал.

Иногда сравнивают Платонова и Булгакова с их сложным положением в советском обществе. Однако Булгаков воевал с литературными врагами, а дома имел прочный тыл - его жена Елена Сергеевна сделала многое для спокойствия мужа, у Платонова же «война» шла на два фронта.

Но из-за того, что судьба испытывала его буквально в каждой точке жизненного пути, он и создал те вещи, которыми мы сегодня зачитываемся. Или ещё будем зачитываться.

Ещё один вопрос, меня волновавший: Платонов - «белый» или «красный»? Он за кого?

В двадцатые он имел репутацию красного, в тридцатые скорее воспринимался на Родине как скрытый враг, что его оскорбляло: он-то себя не считал оппозиционным по отношению к Советской власти ни когда писал «Котлован», ни когда писал «Чевенгур». Если и разочаровался в советской системе, то уже в последние годы жизни. В полной мере Платонова первым узнал Запад – там сначала были опубликованы его основные сочинения, к нам вернувшиеся в эпоху перестройки. Тогда Платонов воспринимался как тайный оппозиционер, критик строя.

Так ли это на самом деле? Мне очень важно было разобраться, соотнося произведения с фактами судьбы. Каково было его отношение к строю, который восторжествовал в стране? Почему его не принимала власть? Этого писателя как никого другого последовательно травили. Однако он продолжал существовать в литературе, печатался в ведущих толстых журналах, выступал как критик.

Говорить, что он совсем вычеркнут, было бы несправедливо.

Этого писателя как никого другого последовательно травили. Однако он продолжал существовать в литературе.

Ещё одна важная тема – «Сталин и Платонов». Когда мы говорим о Булгакове или Пришвине – всё более или менее понятно. У Платонова было более сложное, более личное отношение. Здесь как с вариантами «красный или белый», «за или против революции». Платонов всё время меняется, всё время ускользает. Любая биография – попытка запеленговать её персонажа. С Платоновым это крайне трудно.

Важная особенность его характера – он намеренно уходил от литературной жизни. Не был «литературным человеком», не любил советских писателей, за редкими исключениями. Даже в начале, в Воронеже у него происходили конфликты – например, после публикации рассказа «Чульдик и Епишка».

Но с продвижением в советской литературе отторжение от неё, его конфликтность сказывались всё острее. Воронежский исследователь Олег Григорьевич Ласунский правильно говорил сегодня: Платонов знал себе цену. Хотя к слову «гениальность» относился с иронией. Думаю, цену ему знали и многие современники. Знали - и не очень понимали, что с таким человеком делать. И это усиливало его обособленность в литературной среде...

Иногда его представляют тихим интеллигентным человеком, деликатным, немножко похожим на школьного Чехова. Но по доступным сейчас источникам вырисовывается другой Платонов: колючий, несдержанный на язык, часто грубый.

Это тоже бывало источником его бед. Свой колючий и независимый характер он сохранил фактически до последних дней своей жизни. Не случайно его героиня Москва Честнова - такая хулиганка. Не скажу, что он про себя писал, но ему был близок такой характер - человека непокорного, взрывного, бунтующего, готового совершить шокирующий поступок.

Мне кажется, Платонову наше время не очень понравилось бы. Если бы ему сказали, что революция, ради которой умирали его любимые герои, что жертвы, которые перенёс народ, - всё кончится торжеством рубля или доллара, думаю, он испытал бы разочарование. Даже если другого и быть не могло - Платонов верил в более счастливое будущее прошедшей столько испытаний России.

…Почему я стал писать биографии? В какой-то момент почувствовал, что мне всё более интересна отечественная история – и, в частности, что случилось с моей страной в двадцатом веке. Попытаться понять, как это было, мне кажется, легче именно через писательские судьбы, через их сложность и неоднозначность.

На эти вопросы не найти простые «телевизионные» ответы. Следя за извивами судьбы того или иного писателя, можно как-то приблизиться к истине, понять русский путь во всей его трагической раздвоенности. Через схему учебника нашу историю не поймёшь. Зато можно через литературу.

Записал Виталий ЧЕРНИКОВ

Источник: «Коммуна», №38 (25666), 18.03.11г.

[~DETAIL_TEXT] => Новая книга | Великому писателю, начинавшему свой литературный путь в «Коммуне», нынешнее время не понравилось бы, считает его биограф Алексей Варламов

Этого писателя как никого другого последовательно травили. Однако он продолжал существовать в литературе.

Записал Виталий ЧЕРНИКОВ

Источник: «Коммуна», №38 (25666), 18.03.11г.

КультураКультура