Культура
Анатолий Старухин. «Прелюдия поцелуя». Рассказ-быль
24.09.2004 00:00
Они побросали трехметровые штриховые рейки на глинистый берег, словно давно отягчающее барахло. Митя машинально раздвинул ножки отполированного ладонями штатива и, не отвинчивая нивелир, всадил треногу металлическими зубьями в раскисшую почву. Лодки, конечно же, не было – видать, Коля Пискулин не торопился их встречать, а над рекой уже нависал ранний осенний сумрак, густой и тяжелый, струи столь же густой воды переговаривались шорохом первых льдинок...
Анатолий СТАРУХИН
ПРЕЛЮДИЯ ПОЦЕЛУЯ
Рассказ-быль
Они побросали трехметровые штриховые рейки на глинистый берег, словно давно отягчающее барахло, Митя машинально раздвинул ножки отполированного ладонями штатива и, не отвинчивая нивелир, всадил треногу металлическими зубьями в раскисшую почву.
Лодки, конечно же, не было – видать, Коля Пискулин не торопился их встречать, а над рекой уже нависал ранний осенний сумрак, густой и тяжелый, струи столь же густой воды переговаривались шорохом первых льдинок. Сашка-мариец, черноглазый коротконогий крепыш, привычно и молча закатывал штанины.
– Митя, я сейчас на бревне – мигом, на том берегу лодок много. Киньте мне рейку, грести…
Скоро снега покойно приникнут к охлажденной земле, точно музыка к словам песни. «Не зря Пушкин любил осень, – подумал техник Митя, – хоть и топографом не был…». Для тех, кто с апреля по ноябрь бродит в одиночестве по тайге, кто изредка встречает деревни с ночными гармошками и пьяненькими танцульками, чья душа в силу возраста тоже просится к жизни неженатых и особенно незамужних, хоть короткое возвращение в среду оседлых кажется счастьем: для экспедиции уклад жизни обычного населения – давно забытое и почти недосягаемое блаженство. С холодами и первой кашицей обманчивого снежка под ребрами топографа все сильнее начинает копошиться червь желаний, он прикасается к сердцу, по сосудам достигает мозга, пробует на проникающую ощупь все тело. Человеку экспедиции уже нестерпимо хочется уюта, красивой одежды и любви…
Впрочем, Сашка, задубелый отшельник, торопился зря: на крутом спуске к реке с той стороны громко запрыгала по колее телега. Несомненно – Пискулин…
Знаменитый Пискулин, слухами о котором у Мити были забиты все уши, хотя он глазами его еще ни разу не видел. Тоже топограф, только ас, только легенда живая, сумевший превратить скучное и жесткое ярмо таежных маршрутов в нечто загадочное, заманчивое и даже веселое. Его бригада выполняла по три-четыре месячных нормы, он умудрялся делать длительные стоянки в людных леспромхозах и печально-темных лесных деревеньках, мгновенно делая их жизнь буквально приключенческой, встряхивая их своей энергией, как лесоруб залежалую, побитую молью шубу. О нем и его ребятах в тех местах еще долго вспоминали и рассказывали, что называется, в картинках.
Он прекрасно продумал свой технологический цикл. Его гражданская жена Люська, отменная чертежница, сидела где-нибудь в очередной тьмутаракани, в съемной избе местных чалдонов, и вела все камеральные работы, четко и со скоростью, синхронной бегу по маршрутам любимого Коли с его ушлыми парнями, обрабатывая все их материалы с неутомимостью робота.
Чуть не забыл сказать о едва ли не самом главном: Коля был красив, как Бог. Да простит меня Всевышний, он был еще красивее, ибо совершеннее лицо и тело, мыслительную начинку в другом человеке просто невозможно сыскать…
… Улыбка на Колином лице, сердечная, идущая из глубин души, словно при встрече закадычного дружбана, которого он не видел полжизни, высветившая золотую фиксу в ровнехоньком ряду отливающих фафоровым глянцем зубов, его крепкие объятия и масса каламбуров – все свидетельствовало о прибытии бригады Мити в урочный час.
– Наслышан, наслышан – давишь нам на пятки, хоть и первогодок, – скороговоркой сыпал Пискулин Мите. – А ты давай пошустрей, – кивнул он тут же Сашке-марийцу, – валите шмотки в телегу и рулите в гору, а мы с вашим техником прошвырнемся в развалочку – скукота без общения-то… Стоп-стоп, мила дочь, крепче держи вожжи… – к девчушке-подростку, должно быть дочке деревенских хозяев.
Щечки девочки зарделись, как яблочко перед отрывом с ветки, – она ведь никогда в жизни не видывала такого сказочного красавца, да еще милой дочерью ее назвавшего: так в уральских деревнях родители своих девок кличут.
В деревянной избе за изгородью из неошкуренного горбыля, где пару дней назад обосновался Пискулин по дороге на базу отряда и в ожидании второй бригады, и стали спешно накрывать, можно сказать, стол яств. Хозяйка с Люськой расставляли тарелки, гостиная наполнилась тугим, терпким запахом солонины и сладковатым духом тушеной с мясом картошки. Коля, смекнув что-то про себя, тихо, подмигнув на ходу, потащил Митю за дверной проем тесной кухоньки:
– Давай по предварительной, пока там бабы канитель разводят, – он достал из-за шторки бутылку водки и разлил ее сразу на два граненых стакана. У Мити заранее перехватило дыхание и возникла немая пустота под ложечкой – он еще не встречал, чтобы такими порциями ее пили. А Коля весело поднял стакан и, не сказать чтобы долго, опрокидывал его, омывая чистой жидкостью и без того сияющую фиксу. Митя поперхнулся, но все же осилил стаканище и сразу почувствовал у себя во рту небеснейшего посола огурец – старший коллега успел втолкнуть.
А дальше – база отряда, где в бараках-коробочках, на окраине средних параметров городка, топографам предстояло отмыться, приодеться, войти в режим канцелярской, языком специфики, камеральной работы. До грядущего тепла. И тут, бесспорно, не обойдется без происшествий, без историй, без лихих, надолго запоминающихся деньков и ночей. Началось опять все с коллективной встречи за столом. Кстати, вернулся в отряд и Сашка, лучший друг Мити по техникуму, с которым они и там четыре года квартировали вместе.
Бывают же совпадения: Сашка был тоже красавцем, но в отличие от Пискулина – иного розлива. Блондин, с шапкой вьющихся волос и носом древнего грека, Коля выглядел крепышом, и был это, по общему портрету, пожалуй, вылитый Есенин. Сашку еще в техникуме, а прежде – в школе, дразнили Пушкиным. Стройный, почти что хлипкий, чернявый, голова в кудрях, глаза черные, цыганские, но осанка – лом проглотил, прямая, с гордо вскинутой головой, характер занозистый – спуска никому. И не сбрасывайте со счета – истинный холостяк, чистый, девятнадцатилетний, заманчивый.
На отрядовской вечеринке Коля и Сашка сидели по разные стороны стола, и женщины, любуясь чудесами природы, вынуждены были вертеть головами. Однако пора вспомнить и Люську. Она была весьма недурна. Кожа ее лица напоминала некий гладкий и шелковистый, слегка подрумяненный атлас, к которой боязно было притронуться даже мысленно, чтоб не оставить пусть и мифическое пятнышко, не повредить идеальную поверхность. Под стать Коле – яркость блондинки и нос орлиный еще более роднили ее с любимым. Только вот постарше Коли годика на четыре… Болтали, что у нее имелся здесь такого же гражданского свойства муженек из старших рабочих, после пьяного дебоша он угодил на нары, вышел, предъявил Коле свои блатные права на бывшую женушку, но Пискулин увел его за барак, и больше досрочно получившего свободу никто не видел. Сказывают, изметелил его Коля крепко.
Коля и стрелять умел якобы неплохо. Правда, в один из выходных это особого подтверждения не получило. Пискулин взял у Шароватова, начальника своей партии и закадычного друга, пистолет и позвал Митю, Сашку, еще пару ребят в ближайший овраг пострелять. Там он предложил Мите пальнуть взаимно по кепкам. Коля запустил высоко вверх свое модное кепи из буклированной ткани. Оно плавно падало, словно сдерживаемая воздушными токами спортивная тарелка. Митя нажал на спуск и промазал. И сразу кинул вверх свою драповую восьмиклинку – она закувыркалась в воздухе, а Коля дулом пистолета повторял каждый ее пируэт, но все медлил, опуская дуло ниже и ниже. Кепка распласталась на комлях полыни увядшим лопухом, грохнул выстрел… Конечно, теперь она была с дыркой – надолго, на память…
Какая-то несправедливость обожгла Митю: ведь в лежачую кепку вдарил Пискулин! «Так мы же не договаривались, что в лет надо бить – просто по кепкам…» – хохотал Пискулин, а Митя не знал – обижаться ему или молча остаться в дураках…
За праздничным столом отряда находилась еще одна Люся, девушка в меру полноватая, из питерского топографического техникума, симпатяга, прямо-таки вишня в соку, немногословная и всех и вся стесняющаяся. Только глазки-ягодки вверх-вниз, вправо-влево – постреливают. Заронилось у Мити предчувствие: Люся смотрит на Пискулина с нежностью собачки на собственного, оставшегося последним и единственным, щенка, и глаза ее в этот момент едва ли не плачут. А вот Сашка напротив – поглядывает на Люсю с явным любопытством домашнего пса, который наконец-то вырвался на улицу и вдруг увидел себе подобную подругу и жаждет с ней немедленно познакомиться. Что-то не так тут…
Друг Саша пережил, а может, еще и переживает драматический для него урок любви: была у него в техникуме хорошая девчонка, боевая, как он, на лыжах носилась, вытягивая всю группу на первенствах, а вот уехала год назад на производственную практику и вернулась загадочной, серьезной, притихшей – умудрилась стать женой начальника партии, хоть и староватого, но слету, без воздыханий, считай, в палатке. Можно кому угодно изменить, но только не Сашке – лучше ведь все равно нету. А изменила, порвала красивую, на вид без изъянов, связующую нить любви, словно гнилую…
Сашка переживал это тихо, где-то в себе, и даже вдвойне – он лично потерял счастье, да еще и вся группа недоумевала, полусловом, полунамеком как бы жалела его, сочувствовала. А сильным сочувствие – хуже горчицы к сладкому блюду.
А веселье лилось. Коля звонко спел пару частушек, скрасив их ловкой присказкой: мол, отлично пел, в оперный по молодости взяли, да выгнали за то, что влюбился в уборщицу. О Пискулине опять же сказывали, что он не случайно вспоминает иногда оперный – жил-то он в большом городе, не то что академиев, а и техникумов не кончал, только курсы топографов прошел, в остальном все – любовь. И была от него без ума некая прима из оперного. Все готова была ради Коли перечеркнуть, все начать сызнова. Только Коля этих жертв не принял, не понял.
Травилась актриса трижды, но, слава праведным силам, организм не поддался, хотя – потеряла голос. Не срослось что-то там у Коли в большом городе, и остановился он на этой волчьей профессии бесприютного бродяги… Шароватов вполне прилично пилил на баяне щемящие татарские мотивы, хитро щуря глазки под соболиными бровями. И вдруг заиграл вальс. Пискулин первым соскочил с места и, протянув руку прямо через стол, пугаясь не успеть, к Люсе-питерской:
– Мила дочь, уважь одинокого – может, у нас с тобой и лучше всех получится…
Скромница Люся залилась краской, что твоя клубника в сметане, но встала срочно и пошла на голую часть комнаты. Они закрутились на дощатом полу с выпавшими сучками и высвечивающими, как серебро отделки, отполированными ногами шляпками гвоздей. Казалось, их ничто уже не остановит, что этот танец для них символический, тем более что хитрый и наперед много понимающий Шараватов и не думал глушить свой баян, сильнее и сильнее наяривая про бесконечно далекие амурские волны.
Гражданская жена ковырнула котлету и обронила вилку… Все напряженно обернулись в ее сторону, но она сделала недоступный вид. Сашка поначалу глядел на танцующих безучастно, осмысливая что-то не до конца ясное ему и вдруг тоже оторвался от стула и обаятельно заулыбался молодящейся супруге Шараватова, а та не заставила себя долго ждать. И вот уже крутились все. Митя держал за талию еще одну питерскую топографиню, весьма милую подружку-однокашницу Люси. Но первая пара не потерялась в толчее, а, наоборот, как бы съехала в центр, и создалось впечатление, будто все чествуют Пискулина и Люсю и чему-то особому в их жизни радуются...
Все вышло, однако, не так просто. Сашка стал встречаться с Люсей. Правда, их встречи трудно было назвать любовными. Молодежь тянуло зимними вечерами потанцевать, поиграть на старом оборванном бильярде, перекинуться в картишки, отметить чей-то день рождения, а то и без повода побалаганить да выпить. Люся откликалась на приглашения Сашки и внешне вела себя как его единственная невеста. И Сашка увлекся, еще более похорошел, видать, сердце поправилось после еще свежего рубца. Коля почти не заходил на тусовки первогодков – Люська зорко смотрела за ним, как вертухай, мечтающий о поощрении, за подозрительным зеком.
И все же, когда он негаданно возникал вдруг в проеме двери красного уголка, Люся-питерская менялась в окраске. Вот он, ее свет в окне, – мог прочесть на этом личике всяк, даже не умеющий читать. «Долго еще будет тянуться эта неразбериха?» – задавал себе вопрос Митя, сочувствуя Сашке, как родному человечку.
Но слишком затяжными случаются только осенние дожди. Однажды отряд – подбили где-то наверху итоги сезона – получил золотую грамоту и переходящий флаг за самые недостижимые показатели. Само собой, собрание, культурная выпивка. Пискулин говорил с трибуны твердые слова, обещал перекрыть собственные рекорды и немного, даже очень к месту, шутил, называя награды всего лишь авансом.
И все-таки женушка проморгала после собрания, и Пискулин где-то за кулисами умудрился хватить «по предварительной». После Митя с Сашкой и Коля выпили еще. Потом несли какую-то ахинею анекдотную, по всяким случаям минувшего таежного сезона высказывали комментарии. Подключились девчонки. Пришел Шараватов с баяном, к тому же хлопнула в его руках пробка шампанского в честь любимца-победителя Коли. Пискулина стали поздравлять, а девчонки, не теряя случая, чмокали его с удовольствием в щечку, явно опасаясь пойти на большее лишь из-за его вездесущей Люськи. И Коля был редкостно счастлив: он шутил, острил, называя всех их подряд милыми дочерями, предлагал поехать в город на чешские аттракционы… Визг, хохот…
Внезапно Коля, словно вспомнив что-то досадно забытое и сверхважное, сделал шаг в сторону Люси-питерской, обхватил своими загорелыми пятернями ее румяный образ, обрамленный нежными локонами и впился губами в ее полураскрытые губки. Самым нескончаемым в жизни этот поцелуй был, естественно, для Сашки. С его лица ушла вся кровь, оно годилось сейчас на постамент, как гипсовое. Правая рука с растопыренными пальцами резко ушла назад, за туловище, и уж совсем бликом сабли вздернулась вверх: пощечина оглушила, сделала всех трезвыми… Пискулин не спеша ощупал вспыхнувшую щеку:
– Ты хоть бы рукавицу свою мне в лицо кинул – так, вроде, по правилам… Дуэль что ли?..
Дуэль была назначена на семь утра, втайне, далеко на задворках бараков, у бывшей мусорной свалки, загороженной давно брошенными строениями, на территории, отсеченной от скудного окружающего мира железнодорожным тупиком к электростанции, и о ней, дуэли, знали лишь трое: Коля, Сашка и Митя, как секундант, свидетель и еще черт знает кто.
Стреляться решили на ружьях, потому что иного оружия и не имелось. Пискулин взял двустволку-вертикалку шестнадцатого калибра у Шароватова, соврав, что надумали сбегать в ближние леса тетеревов пострелять. За другим ружьем Митю отправили к кладовщику Захару Капустину по прозвищу Камбала – один глаз он где-то потерял: злословили, что, идя маршрутом, на сучок наткнулся. Захар был скупее Плюшкина, потому и злословили: он никому и ничего не выдавал нового – будь то спецовка, либо нивелир, теодолит, кипрегель…
Митя запросто зашел в полутемную берлогу Захара и обратился к нему соответственно: «Захар...»
Камбала невозмутимо провел однополярным взором по Мите сверху донизу и спокойно изрек:
– Для кого Захар, а для тебя Иннокентьевич. Чего изволите, юный наш правофланговый?..
– Ружьишко бы, Захар Иннокентьевич, на мой личный подотчет.
– А на чей же еще… – буркнул Камбала и извлек из таинственного угла заржавленную одностволку, зато двенадцатого калибра. – Распишись в ведомости…
– Мне бы еще патронов… Хоть парочку с жаканами, вдруг медведь-шатун обнимет…
– Все у нас есть – только стреляй по уму: держи…
Утро выдалось мерзкое: первоноябрьский туман. Именно в такую погоду Шараватов в «УАЗике», заболтавшись с шофером, на днях, пересекая эту железнодорожную ветку, попали под тепловоз – слава-те господи, двигался он по-черепашьи и протащил машину метров сто. Никто не пострадал, а Шараватов с разбитным водилой сразу прослыли в отряде героями.
Митя отмерил семьдесят шагов, выгадывая между кочек и мусора, наиболее приемлемую, близкую к горизонтальной, прямую, с запасом – стреляться было предназначено с сорока шагов. Ноги у Мити стали обмякшими и земли под собой не чуяли – нет, не волновался, попросту он оказался впервые в жизни в ином измерении, где должно произойти что-то сверхнеобычайное, неприемлемое для норм обыденного бытия, что неведомо чем жутким может закончиться.
Первым пришел Саша.
– Ну что, голубь мира, трассу разметил? Может, могилку заранее выкопаешь?..
– Сашка, бросьте вы все это, помиритесь – никто ничего не знает ведь, да и глупо…
– Ты когда-нибудь любил, Митя? Нет ничего сильнее этого чувства внутри нас… Без этой радости, без этого страдания и жить не стоит… Да и поздно – оглянись…
Со стороны бараков двигалась фигура Коли с двустволкой наперевес.
Митя зарядил ружья – по одному свинцовому слитку-жакану. Не помня себя, пояснил дуэлянтам в полушубках, что по десять шагов они должны сделать на сближение, а уж после – стрелять. И тут нервишки его сдали вконец:
– Помиритесь, обнимитесь, мы же друзья…
– Может, еще поцеловаться предложишь, голубь мира? – процедил Сашка, совсем озверевший с того момента, как увидел спокойную рожу Пискулина.
– Митрий, ни к чему нам это, да и не впервой… – вымученно ухмыльнувшись, но в тон Сашке, ответил Коля. – Хотя и не дело – из-за девки, не те времена. Эх, нам бы в Италию, вот там нам бы дали бы… – не удержался он от привычки каламбурить.
Они стояли лицом к лицу, только через расстояние, через полосу серого, как их лица, тумана. Щелкнули курки…
Митя должен был взмахнуть белым, свежевыстиранным по данному тяжкому случаю, носовым платком. Он не помнил, не различал хода времени. Его мысли суетливо бежали по всей прошедшей жизни. Вот они идут с Сашкой по зимнему ночному городу, нашпигованному шпаной. С танцев. От деревянных ворот окраины отделяются три человеческих тени и одна собачья. Стоп, фраера! Овчарка рвет на Мите штанину, давясь лоскутом грубой ткани. А Сашка, дитя этих подворотен, житель дачного пригорода за рекой, длинный и ненадежный с виду, выходит вперед и почти приказывает убрать собаку. И начинается длинный и непонятный переговорный процесс на особом языке приблатненных.
Хозяин все короче подтягивает пса к себе, сплевывает и говорит, сплевывает… И вдруг они жмут друг другу руки… «Нет, Сашу и сегодня не испугаешь, он, конечно, не знает ,что такое смерть, но он наверняка не боится ее прогнозов, – складывает из обрывков мыслей Митя. – Лучше бы я стрелялся, я без Сашки жить не смогу… Ну разве бы Пушкин с Есениным направили друг на друга смертельные дула?.. Кто знает, никто теперь не даст верного ответа – оба ведь были непокладистыми…»
Платок завис в воздухе и, как обмякшее белье с лопнувшей веревки, безвольно опустился вниз…
Ствол в руках Сашки медленно поднимается к верхней полосе тумана. Черная пустота Колиного дула идет как-то нагло вниз, и Митя вспоминает его выстрел по лежачей кепке… Сашка нажимает крючок первым, держа ружье почти вертикально… В эту секунду за спиной Коли раздается резкий и пронзительный, как нижняя кнопка баяна, сигнал тепловоза – дернуло этой чумазой харе машиниста увидеть происходящее… Гром выстрела. Сашка падает в первый, слегка голубой и неслежавшийся снег. Митя прыгает к нему: «Ну, жив ты, Саша? Жив ведь, ты будешь жить!..». На мертвенно-бледном лбу Сашки тают снежинки, глаза открываются: «Да жив я, голубь мира…»
Нет, Коля не хотел убивать Сашку из-за одной бабы, которых у него были сотни... Он хотел погасить выстрел мусорной землей у ног, но его спугнул засвистевший тепловоз. Жакан просвистел преждевременно, ударил в кожу и шерсть полушубка и легко, как шило в бумагу, вошел в предплечье, сразу окрасив черный полушубок в коричнево-маслянистый тон …
Коля подошел к Сашке и бросил двустволку в снег:
– Извини, Сашок, ошибочка – машинист-сволочь… Прости меня, все сделаю, чтобы ты завтра танцевал…
В больнице Сашке перетянули предплечье бинтом, вставили какую-то рогатулину между рукой и ребрами и предложили отдохнуть две недельки. Митя побрел к Камбале с ружьем и замытым у плечного шва, изрядно порванным полушубком.
– Не до конца перестрелялись? – как бы удивился, встретив его, Иннокентич.
– Не понял, о чем вы…
– Хватит дурочку гнуть – что знают двое, то знает свинья.
– Любовь это, Захар Иннокентьевич…
– Что-что… Сопли вытрите – любовь… Вы не знаете с чем ее едят. Колька, правда, на два года вас постарше, да и фортуна у него – свояченица, а все равно сопляк. Вон посмотри, у меня классика собрана на той полке: там и Шаляпин, и Плачидо… – на стеллаже мелкой гармошкой стояли диски. У вас, как бы это начертить словами, всего лишь прелюдия любви… А… нет! Совсем нет: прелюдия сопливого поцелуя… И туда же – стреляться… Шмакадявки… В меру глуповатые недоросли. Вот я любил одну женщину, так сильно, что и у Шекспира такой страсти не сыщешь. Слушай, Митя, едрен пень, ты вызываешь доверие мое и даже откровение. Присядь…
Кладовщик ловко извлек из-под тряпья, как из бара, бутылку какой-то незнакомой Мите водки. Распаковал из картонной коробки два стакана, из другой вытащил кружок особой домашней колбасы, а из-под прилавка пару лимонов и из какого-то уж совсем хитрого и тайного места – баночку венгерских огурцов. Нарезая, наливая, не слушая возражений, Иннокентьевич продолжал между делом:
– Я любил! Мне ведь глаз-то не сучок в тайге выцарапал, как болтают, – эх, красавица была женщина. Ах, прелестница… А была-то молоденькой топографиней, у меня в помощниках, и наскочили мы с ней в худой час на медведя… Гибель ее отвел я, а этот бес лохматый меня лапой зацепил, средним когтем – без глаза и остался. Потом она уж, слышал, на другом конце страны стала начальником партии, редкостным –не бабье это дело в топографии, сам знаешь. После передали, якобы до главного инженера отряда дошла. А замуж, сказывали, так и не вышла. А мне-то что… У меня угли в душе тлеют, опаляют… По большой любви звериная лапа прошлась и все смазала, испоганила... – На Митю кукольно смотрел недвижимый неживой фарфоровый глаз Камбалы, а во втором глазу, справа, блистающем искорками душевного света, таилась далекая, залежалая печаль, которую искорки одухотворяли, выдавая ее за надежду.
Она сбежала из отряда с куцым чемоданчиком, когда глаз у меня еще в живую был залеплен пластырем. Я не верил этому, думал какая родня у нее заболела. Полгода ходил, как оглушенный, сам себя не ощущая. На моем участке имелось страшное гибельное болото – пузырьки на его гнили все возникали и лопались… Решил уйти в его тайную пучину – уж не обессудь, лучшего не придумал. Ты никогда не поймешь, насколько меня съедало отчаяние, как рвало оно душу на клочья – с утра до ночи, с ночи до утра, долгими пыточными месяцами… И представь себе, на частице планеты, где на тысячу непролазных квадратных километров приходится полторы двуногих живых калеки, нашелся заблудший охотник-идиот, которому словно кто повернул башку в сторону последнего всплеска в трясине… Да, я любил, но меня предали... Потому никогда и не женился. Потому что продолжаю любить… Я и сейчас – люблю!.. Позови она меня – сию минуту сорвался бы, а на другой день после встречи, наверное, застрелился б… Все же и гордость надо держать в себе… – Иннокентьевич пытливо взглянул на Митю уцелевшим живым глазом, словно впервой его видел, долил рюмки… – Вы играете любовью, а я ею ранен смертельно, моя рана уже не затянется. Но всякая жизнь стоит одной минуты такого чувства. Вот и доживаю я свою прекрасную минуту. А вообще, скажу тебе, Митя, наша заклятая профессия, под прямым углом расходится с любовью. Мы отшельники, мы одиночки, всюду чужие, экспедиция – удел мужиков. И не выдавайте издержки предписанного вам уклада за неудачи в любви…
Митя слушал, словно оказавшись в ином мире – в успокаивающем и все прощающем, в миротворном и в то же время заставляющем и рыдать, и на каждого встречного смотреть отныне новыми глазами.
Захар налил по третьей:
– Ты, Митя, я вижу, со стержнем внутри, укрепись в себе, не бросайся без огляду никуда, часто обратного шага уже не сделаешь… А шубу оставь и возьми новую. Эту – есть у меня тетенька хорошая – залатает так для души, что и не узнаешь: отдам новичкам…
Митя брел среди бараков, пиная невесомые пушинки снега, шагал, не зная куда определенно. Ясно было для головы его одно: перед ним отныне совсем иные люди – и друг Сашка, и Коля, и Иннокентич с его вечной любовью, и две Люси, и Шараватов… И еще он понял: что произойдет завтра с каждым из нас – никому не ведомо. На складе ли сидеть, страной ли править… Но самое трудное и необходимое – человеком остаться в любой ипостаси…
…Спустя несколько лет, теперь уж Дмитрий, он навестил Сашу в очень отстоящем от больших дорог регионе. Друг его работал главным инженером в проектном институте. Женился он на сотруднице института, миловидной лицом, постоянно как-то скептически похохатывающей, так, что за ее постоянным укороченным смешком даже Митя, уже умудренный годами, не мог распознать – умна она, или глупа. Имелась у нее дочь в придачу – от первого мужа. Александр, вне себя от желания, ждал совместного сына, однако родилась вновь дочка. Родители Саши молчаливо не одобряли брака, особенно мать, кроткая, отдавшая себя детям женщина, вырастившая троих своих, да еще двух осиротевших внучек, украдкой вздыхала, но не прекословила сыну… Он такой был красивый и умный, быстрый и решительный, что она ему пророчила что-то небесное – не вышло стало быть. И еще горе: Саша стал постоянно прибаливать – изнутри ноющая боль шла, а доктора определить не могли…
Саша на прощание неожиданно сказал:
– Помнишь Пискулина? Не столь уж далеко он, на окраине казахстанского городка… Может, заглянешь при оказии? Вот адрес. Он, как и тогда, топограф – волк от топографии ныне уж… А Люсю-питерскую, скромницу, не забыл? Она вскоре родила сына… от Коли. И живет всю жизнь одна, с сыном-ангелом по обличью: слышал – копия Пискулин…
Митя все же зарулил в щелочную, цементную пыль этого городка, в сгусток частных избенок на окраине, спаянных особым слободским укладом соседства. Он долго стоял у калитки, за которой тявкала собачонка. Вышла… Люська! Такая же почти, с нежной кожей лица, но постаревшая, изборожденная, совсем искусственная от макияжей. Спросила: кого надо? Митя назвал ее Люсей и сказал, что надо увидеть Колю. Женщина сделала вид, будто никогда в жизни не видала Мити, а Коли, де, нету дома. Было ясно, что она сразу признала Митю – лицо напряглось струнками мускулов и нервов, в глазах отразилось беспомощное удивление, смешанное со страхом и трепетом изобличения. Но она привыкла долгие годы держать в руках себя и, особенно, Колю. И все ее существо через секунду выражало, что она будет стоять на страже своего призрачного и всегда зыбкого счастья до последней, отпущенной ей секунды и черточки.
Дмитрий развернулся. И ступил блестящими туфлями в горячую и текучую, как вода, бездонную пыль: «Что обрел Сашка? Любил ли кого-нибудь и когда бы-то ни было Пискулин? Просыпается ли в его сердце состояние не знаемого ранее нежного родства к сынишке, который любит только его фотокарточку? На какую икону любви станет молиться долго-долго Люся-питерская, вскармливая иконописного красавца-сына, так повторившего, а может ,и превзошедшего отца своим общим портретом, оставшаяся матерью-одиночкой?..»
За сараем хриплым пьяницей закричал петух, как когда-то роковой тепловоз на пустыре за базой отряда.
Машина нетерпеливо ждала Митю для дальнейшей неведомой дороги…
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
