Читальный зал. Утро в Михайловском

26.12.2012 09:08

Глухо брякнула входная дверь. Нехотя Пушкин приоткрыл один глаз: из передней в спальню осторожно зашаркал заснеженными валенками истопник Антипыч, неся к печке ковш раскалённых улей.

Р а с с к а з

Просыпаться совершенно не хотелось. Не разомкнуть слипшихся век. В сладком полусне он порой словно всплывал из глубины сонного омута и тогда вяло, тягуче наплывало навязчиво: …торопясь словами, спорит он о чем-то с милым Пущиным, но того вдруг окликнут, и Иван отворачивается… а когда снова оборачивается, то это уже не Пущин вовсе, а улыбающийся Жуковский, грозящий пальцем.

…то перед ним расхаживает по гостиной в их петербургской квартире отец, раздраженно выговаривая:

- Твои шашни, мой милый, это просто моветон, да!

Расплывается туманом куда-то в угол Сергей Львович, только слышно смутно: «…тон… тон».

«В монастыре к заутрене звонят», – подумалось. И снова умиротворенно и сладко накрыла теплая волна сна.

Глухо брякнула входная дверь. Нехотя Пушкин приоткрыл один глаз: из передней в спальню осторожно зашаркал заснеженными валенками истопник Антипыч, неся к печке ковш раскалённых улей. Нащупав, откинул печную дверку, сунул дрова, заложенные для просушки ещё с вечера. Алый уголёк, распуская хвост синего дыма, покатился по полу. Испуганно оглянувшись, Антипыч стал ловить его заскорузлыми, негнущимися пальцами.

- Опять, старый леший, надымил, – хохотнул Александр, с удовольствием потягиваясь всем телом.

- Прости, барин, рука дрогнула.

- Дрогнула… Поди, с вечера хватил лишку, а? Вот руки и дрожат.

Старик, раздувая щеки, старательно дул на угли и от греха подальше помалкивал. Дружно ярким пламенем занялись берёзовые дрова. Вытирая заслезившиеся глаза, спросил:

- В столовой топить, ай нет?

- Топи, топи, старина.

Выпрастываясь из благодатной теплоты, Александр сунул ноги в войлочные коты и, накинув старенький отцовский халат, заспешил в темный чуланчик справить ночную нужду. Зябко передернул плечами, возвращаясь, глянул в заледеневшее окно. Пышные морозные цветы на стеклах начали розоветь, солнышко вставало. И скорее – за полог, под одеяло, к разгоряченному телу милой деревенской подруги. Усмехнулся про себя: «Моветон, ах-ах!» и скользнул рукой по упругому плечу.

- Аиньки? - сонно прошлепала пухлыми губами Ольга. - Пора вставать?

Обдавая разнеженным жаром сна, повернулась к нему, глубоко вздохнув высокой грудью, и он зарылся лицом в сладкое женское тело, пахнущее мятой и яблоками.

Забормотал набежавшее:

- Мороз и солнце, день чудесный, ещё ты дремлешь, друг прелестный, пора, красавица, проснись…

- Это я – прелестница?! – встрепенулась Ольга. – Да грех вам так говорить, Александр Сергеевич! Я ли прельщала вас да заманивала? А кто в девичьей меня высматривал, глаза тара…

- Но тут она прикусила язычок, поняв, что заходит слишком далеко: хоть и сердешный друг, а все же – барин.

- Ах ты, прелесть моя!.. - рассмеялся Александр. - Прелестная – значит самая красивая, и все тобой любуются, а я первый. Ну, иди ко мне…

Нет, положительно в глухой деревенской жизни есть немало достоинств и маленьких радостей.

- Самовар на столе, Александр Сергеевич! - певуче позвала няня Арина в соседней горнице. - Давно пора за стол, к чаю! Да и Олюшку зови, чего она под одеялом-то прячется.

Попыхивал на столе медный начищенный самовар с угловатыми ручками, угнездившийся на конфорке фарфоровый чайник парил душистой заваркой.

- А что у нас к чаю, няня?

- Так вот пирог с яблоками и мед сотовый.

Александр полуобнял Арину:

- Вот и садись с нами чаёвничать.

- Да я уж вроде и пила, - политично отвечала няня, довольная приглашением. Морщинки на её лице собрались в добрую улыбку. - Давайте-ка ваши чашки, я вам налью. Да не кочевряжься, душа моя, - глянула на раскрасневшуюся от смущения Ольгу. – Бери пирог. Попьем чаю - да и за пяльцы в девичью.

А Пушкин, отставив в третий раз чашку, уже бежал к ломберному столику у окна и обгрызанным перышком что-то торопливо писал на листке бумаги.

- Что ж тебе, свет мой, не сидится-то, - не выдержала няня, дуя на горячий чай в блюдце.

- Да все стихи в голову лезут, Аринушка.

- А что такое «стихи», Александр Сергеевич? - спросила, осмелев, Ольга.

- Как бы тебе объяснить… - повернулся к ним Александр. - Помнишь, как вчера вечером зазывал ветер в печной трубе, и каждый раз ты причитала: «Ой, страшно-то как!..» Вот я и вспомнил: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя, то по кровле обветшалой вдруг соломой зашумит…»

- Сладко-то как! Словно песня. Вот только, - совсем осмелела дева, - очень уж просто все у вас. А в песне должно по-другому.

- Это как же «по-другому»? – удивился Пушкин.

- Ну вот хоть как в той, которую Сенька в людской намедни пел.

- Это какой ещё Сенька? - быстро взглянул он на Ольгу.

- Да тот, который в Питере у батюшки вашего в дворниках состоял, - лукаво посмотрела на барчука няня. - Ногу зашиб, вот Сергей Львович и отправил Сеньку назад в деревню на излечение. Уж такой певун…

- Ну, бог с ним, - остановил Александр разговорившуюся старушку.– Ты, Оленька, спой-ка мне.

- Ой, да не умею я, да так сразу…

- Ну прошу тебя, душенька, спой!

Дева полуприкрыла глаза, вздохнула и негромко затянула: «…Выйду я на реченьку, Погляжу на быструю…»

- Да што же ты, свет мой, тянешь как нищенка на паперти! - не вытерпела няня. – Ты голосом веди! – И подстроилась в лад: «Унеси моё ты горе, быстра реченька, с собой!»

Далее у них пошло распевнее и увереннее: «Ноет сердце, изнывает, Страсть мучительно тая, Как страдаю, тот не знает, Терпит, что душа моя».

Пушкин был в восторге. Откинувшись в кресле, запахнув халат, слушал он неизбывные бесхитростные девичьи причитания.

«Чем же злую грусть рассею, Сердце успокою чем…»

- Ну, милые мои, спасибо, славно вы спели!

Арина Родионовна не торопясь, собрала в ладошку крошки со стола и отправила их в беззубый рот.

- Однако попили-попели, теперь пора и за дело приниматься. Пошли-ка, Олюшка, в девичью.

Кабинет А.С.Пушкина в Михайловском

Предупреждающе покашливая, просунул бороду за портьеру в столовую приказчик:

- Отменная сегодня с утра погода, барин! Я чего хотел-то…

- Да, славное утро! И ты поэтому ко мне с дровами, капустой и сеном не лезь, а вели седлать гнедого, на волю хочется! Да и в Тригорское съездить надо, три дня из-за непогоды носа не казал.

В девичьей хихикали. Белобрысая болтушка Ульянка, переглянувшись с товарками, громко и как бы простодушно спросила:

- А что, Оленька, сладок ли чай с барином?

Вспыхнув жарко, Ольга перебирала коклюшки.

- Пошто зазря языком-то трепать! – серьёзно вскинулась Арина Родионовна. – Чего городишь, бесстыжая!

- Да-к, кто какая есть, ещё посмотреть надоть, - пробормотала, дергая с досадой кудель, Ульяна.

- Ты у меня поговоришь ишшо! – сердилась няня.

Потом, позднее она скажет Александру Сергеевичу:

- Ты, Саша, - так она обращалась к воспитаннику в особо важных случаях, - девку-то побереги! Вот натешитесь вы оба своей любовью – дело-то молодое, не велик грех! Потом-то ведь несладко ей придется! Позаботься тогда о ней.

- Ах ты, заступница наша, Аринушка! Будь спокойна, постараюсь.

- Тогда и ладно всё будет, батюшка.

А молодой барин уже стоял на крыльце, застегивая казакин на смушках и щурясь от яркого сияния снега. Конюх держал под уздцы гнедого. Конь фыркал и нетерпеливо рыл передней ногой снег.

- Ну-ка, Степан, осади его назад, ко мне, - весело приказал Александр и прямо с крыльца пружинисто вскочил в седло.

Конюх отскочил в сторону – жеребец с места скоком вбок и, выправившись, рысью пошёл вперёд, по заснеженной куртине, мимо приказчика, что-то втолковывавшего двум бабам в зипунах, мимо мужика, несшего высоко над головой на вилах копну сена в конюшню. За поворотом едва не налетел на мужиков, идущих в усадьбу. Конь, всхрапнув, прянул в сторону: из-под копыт фонтаном вылетели комья снега. И дальше – вскачь. В глазах рябило от мелькания припорошенных кустов вдоль дороги.

- Куда его несет, - досадливо прохрипел, стряхивая снег с бороды, старик.

- В Тригорское, поди, больше некуда, батя, - сказал молодой. И добавил, сплюнув свою долю снежного гостинца. - Барышень тамошних потискать.

- На кой ляд ему те барышни! - возразил третий. – Вона Оля, писаная красавица, из его постели не вылезает.

- Жалко девку!

- А пошто жалеть-то её, - отряхнувшись, старик посмотрел на мужиков.– Да, может, она всю горемычную бабью жизнь вспоминать с радостью будет, как с милым дружком миловалась! И што с того, что – барин? Такой же шалопут, как и ты, - погрозил старик пальцем сыну. - Думаешь, я не знаю, кого третьего дня ты на сеновале уговаривал?! Пошли дальше, загребая лаптями снег.

- А за что же, братцы, из Питера его турнули?

- Дворовые сказывали: за стишки против царя?! Ай да барчук! Ишшо молоко на губах не обсохло, а он… И чего барам не хватает?

- А то не нашего, Петруха, ума дело.

- И то верно, батя.

По косогору, увязая, гнедой пошел шагом. Хватал горячими губами снег, косился на заячий след, пунктиром пересекший дорогу. Впереди, возвышаясь, шумели на ветру сосны. Тревожно вереща, мелькнула в ветвях белка, осыпав заблестевшей алмазной пылью в солнечном свете снег.

Запрокинув голову, Пушкин любовался заснеженными вершинами сосен, улетающими в горнюю синеву морозного высокого неба. Дышалось легко и вольно.

Поэту было 25 лет.