Культура
Далеко-близкое. Нить Ариадны (продолжение)
19.12.2005 00:00
Бывал у Дурова и «король репортажа» Владимир Алексеевич Гиляровский. С легкой руки Чехова все называли его дядей Гиляем. Был он в одном лице не только «газетным волком», но и прозаиком, и поэтом, и даже критиком. Ради правды жизни шел он везде напролом. «Так нашего дядю Гиляя, – весело сощурилась Елена Робертовна, – надпись «Ход воспрещен» в горловине чудища только подзадорила. Пригнулся он, чтобы верхние клыки...
(ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО В №33)
Более 40 лет хранился рабочий блокнот воронежского газетчика с воспоминаниями об Анатолии Дурове. Их в свое время поведала журналисту жена прославленного артиста.
Елена Робертовна Гертель
– вторая жена А.Л.Дурова.
Бывал у Дурова и «король репортажа» Владимир Алексеевич Гиляровский (настоящей даты Елена Робертовна не вспомнила). С легкой руки Чехова все называли его дядей Гиляем. Был он в одном лице не только «газетным волком», но и прозаиком, и поэтом, и даже критиком. Ради правды жизни шел он везде напролом.
– Так нашего дядю Гиляя, – весело сощурилась Елена Робертовна, – надпись «Ход воспрещен» в горловине чудища только подзадорила. Пригнулся он, чтобы верхние клыки не зацепили его знаменитую смушковую шапку, рванул ту дверь и – разразился таким хохотом, что подпрыгнул от испуга гуляющий по саду мой любимый фламинго. Помню возглас дяди Гиляя: «Вон кто тут прячется! А ну, покажись нам, потрошильщик!» Им, к изумлению наших гостей, оказался главный повар наш Петр Иванович Слащев. Разделывал он за той дверью, на своем кухонном столе здоровенного сома.
Полон сюрпризов был дом веселого чародея. Визитерам, гостям «короля смеха» желалось не только выразить ему свое горячее признание, но и выведать, если удастся, откуда в нем столько деятельной неугомонности, жизнелюбия.
3. ЖИЛПЛОЩАДЬ ЕЛЕНЫ РОБЕРТОВНЫ
Слава Богу, что я вел тогда дневник, в котором сохранились свидетельства Елены Робертовны о легендарной гостиной Дурова, о том, какие знаменитости разгуливали по его «Версалю», что они видели, чем восторгались! Может быть, мои записки покажутся кое-где отрывочными, излишне эмоциональными. Но то, что ложилось на бумагу, было моим тогдашним душевным состоянием, состоянием внезапного, чуть ли не телесного прикосновения к роскоши «короля смеха». Эта роскошь – его оптимизм, доброрадоство.
И так, слово моему дневнику.
… Рассказал своему редактору Михаилу Шишлянникову о потрясающей встрече на улице имени Дурова. Шеф насмешливо покрутил у своего виска: «Может, твоя бабка того? Откуда она взялась, интересно?»
С этого вопроса я и завел в следующую субботу разговор с Еленой Робертовной. Скупо выдала она свою автобиографию.
Родилась в Берлине. Немка. Фамилия по паспорту – Гертель, имя – Элен. С Дуровым познакомилась в Берлинском цирке, где тогда работала с лошадьми. С тех пор с Анатолием Леонидовичем больше не расставалась. Объездила с ним, можно сказать, полмира. Их номер на цирковых афишах обозначался громадным шрифтом: «Арбайт. Пферт. Кловн». То есть: «Работа. Лошадь. Клоун».
Эта работа закружила Дурова и на тихой воронежской улочке: какие там передышки от гастролей! Купленная двухэтажка – низ кирпичный, верх деревянный – была капитально перестроена. Появилась двухъярусная веранда с витражом, глядящая на прежний преображенный пустырь – на белоснежные античные колонны бельведера, на беломраморную греческую богиню на каменном уступе широкой лестницы. Ступеньки ее сбегали к пышным цветникам, поющим фонтанам, к фантастическому рыцарскому замку с башнями и флагами. По садовым золотопесчаным дорожкам разгуливали пеликаны, павлины, фламинго. Вся эта живая экзотика, включая хрюшек, пуделей, котов и даже крыс, сделалась предметом особой заботы Елены Робертовны. Она их дрессировала. Некоторые из них потом стали настоящими артистами.
Немецкое происхождение Елены Робертовны было взято на заметку органами НКВД, когда в начале Великой Отечественной войны всех немцев, проживающих на территории Советского Союза, И.В.Сталин решил превентивно отправить туда, куда Макар телят не гонял. На Таштагольском руднике (восточный Алтай) Элен Гертель обязали откармливать свиней.
«Чушки меня обожали, – призналась она мне с улыбкой. – И я их, естественно…» При рудниковом подсобном хозяйстве она и проработала свинаркой вплоть до 1946 года. Счастьем великим считает Елена Робертовна, что при возвращении в Воронеж ей не пришлось мыкаться по частным углам – горсовет предоставил недавней «зэчке» жилплощадь на верхнем этаже дома Дурова. По иронии судьбы, этой жилплощадью оказалась та самая гостиная, которая принимала когда-то столько российских знаменитостей.
4. ИСКУССТВО ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ
… Напомнил Елене Робертовне про ее обещание все рассказать про великого Шаляпина. Начала она свои воспоминания с того самого овального стола в гостиной, с повара Слащева, который, ожидая признания своего коронного блюда из брюссельской капусты, встал у дверной притолоки. И он страшно огорчился, когда силач Заикин сказал мрачно: «Трава!» Но Шаляпин все исправил своей шуткой.
Он сказал: если бы к их привередливой компании присоединился великий итальянец Энрико Карузо, то он, наверняка, расцеловал бы Петра Ивановича за его нежнейшее брюссельское творение. Не с бараньего же бока во всю тарелку удерживает Карузо неаполитанское изящество своего тенора! А у Федора Ивановича – бас. Сила нужна, чтобы вытянуть ту же «Дубинушку». Так что, пожалуй, и ему, Шаляпину, будет не вредно подкрепиться приличным куском бараньего бока.
Этот вечер – 30 сентября 1910 года – запомнился Елене Робертовне еще тем, что она попросила Шаляпина спеть знаменитую «Ноченьку», которую с треском и шипением довольно часто выдавал в его исполнении почетно стоящий подле рояля граммофон.
«Голосу моему после сегодняшнего концерта в вашем театре надо бы дать передышку, – извинительно прижал руку к груди Шаляпин. – Но для вас, Елена Прекрасная, – я готов!» И сам сел за рояль.
И Елене Робертовне тогда пришлось спить: «Задремал тихий сад, ночь повеяла томной прохладой».
Анатолий Леонидович сказал тогда за столом: жаль, что у него нет певческого таланта. Он лишь только умеет шутить. Шаляпин на это ответил: «Кто шутки любит, того все любят».
Пристань А.Л.Дурова. Начало ХХ века.
Опять угощала меня Елена Робертовна ягодным чаем в той полуразрушенной беседке, от которой когда-то опускалась к низине каменная лестница, и смотрела с ее уступа в заречную даль волоокая из белого мрамора греческая богиня.
Елена Робертовна рассказала мне историю, как это античное сокровище оказалось вот тут, на Мало-Садовой.
«Я разорен до нитки, – открылся Дурову во время его нижегородских гастролей один помещик. – Послезавтра все пойдет с молотка. Не изволите ли принять от меня, вашего восторженного почитателя, мое главное парковое украшение – эту мраморную богиню?» «Но я не найду сейчас таких деньжищ», – растерялся Анатолий Леонидович. «Да разве за подарки берут деньги? – вскричал помещик. – Может, принесет вам счастье эта богиня?»
Сдался Анатолий Леонидович лишь тогда, когда вмешалась Елена Робертовна: «Толя, не обижай человека!» И Дуров не обидел его. Чуть ли весь кассовый сбор отдал он разоренцу, хотя тот всячески сопротивлялся.
Античной богиней на Мало-Садовой, поведала мне Елена Робертовна, никак не могла не налюбоваться великая княгиня Ольга Ольденбургская. «Даже моему брату Ники (Николаю Второму) никто еще не сделал подобного подарка», – сказала она. Осмотрела высокая гостья и собрание картин Анатолия Леонидовича, писанных им особым способом – по стеклу. Ольга Ольденбургская призналась, что тоже увлекается живописью. Весьма оценила «Заход солнца», «Вид на Ялту», «Водопад». «Вожу вот кистью потихоньку, – сказал Анатолий Леонидович, – я таким образом отдыхаю от своих гастролей». – «Так кто же вы больше – клоун или художник?» Дуров ответил, что все виды искусств, в том числе и живопись, служат величайшему из искусств – искусству жить на земле».
5. ТОСТ ЗА ДРУЖБУ
В Федора Ивановича Шаляпина Елена Робертовна просто влюбилась. И на то хватило того самого чудного вечера в гостиной и половинки следующего дня, когда к воротам их дома на Мало-Садовой подскочил лихач-извозчик, чтобы с ветерком доставить великого певца на вокзал к ростовскому поезду.
Что-то от русского богатыря было в нем. В шелковой косоворотке, с непокрытыми золотистыми вихрами над широким лбом, он, сидя в гостиной, заслонял своей мощной фигурой весь простенок с бронзовым мальчиком с крылышками. Противоположную сторону стола занимал другой богатырь: борец-авиатор Заикин. Могучая шея у Ивана Михайловича почти не поворачивалась, и когда ему приходилось обращаться к сидящему рядом, то подвигался всем корпусом, и венский стульчик под ним попискивал.
По этикету хозяйки стола требовалось Елене Робертовне никого из гостей не обделять своим вниманием. Но выходило так, что это внимание больше всего устремлялось на Шаляпина. Задала она ему вопрос, бывал ли он раньше в Воронеже. «Нет, – ответил он. – Но всегда мечтал побывать в этом городе, о котором столько порассказано. Чего только стоит одна Петровская верфь с ее первыми пушечными кораблями! Те струги, конечно же, стягивали со стапелей мужики. Может, и песня «Дубинушка» допрежь бурлацких струг на Волге родилась здесь?»
Памятник Алексею Кольцову в сквере, за театром, высоко оценил Федор Иванович. Назвал его самобытным изваянием. Дуров прокомментировал, что это работа знаменитого итальянского скульптора Трискорни. Мастаки все-таки эти итальянцы выдавать скульптурные шедевры! Вот этого, например, бронзового мальчика с крылышками, что за спиной Федора Ивановича, сработал сам Антонио Канова. Весь мир восхищается его «Паолиной Боргезе в образе Венеры», мифологической статуей «Амур и Психея» – этой бесподобной любовной парой. «И мы, чай, не лаптем щи хлебаем! – хлопнул по столу Шаляпин. – Не спорю, ваятели итальянцы отменные. Но разве русская литература не великая ваятельница душ? Тут уж пусть Европа нам завидует!»
С новой, нечаянной, стороны открылся тогда Елене Робертовне великий певец России, разразившийся целой тирадой о мировой ценности русской литературы. Главным предметом любви, исследования страсти русского литератора было всегда одно – народ. Особо болит душа у писателя России о слабых, обиженных. Подобно ангелу добра, стремится он узнать беды человека, обратить на них внимание общества, помочь, исправить. Шаляпин признался, что находится под глубоким впечатлением только что прочитанной повести Ивана Бунина «Деревня». Пожалуй, никто так правдиво, сочно, умно не писал о крестьянах после тургеневских «Записок охотника»!
Шаляпин сказал, что находится с Буниным в самых дружественных отношениях. Один раз даже пили с ним на брудершафт в Большом московском трактире. А на верхних этажах этого модного ресторана открыли гостиницу, и там остановился проездом Иван Алексеевич Бунин. Сидели они в ту ночь чуть ли не до утра. Так уж вышло, что выплеснула тогда душа Шаляпина ресторанному обществу не только «Дубинушку», но и «Ноченьку», «Блоху», даже «Марсельезу». Был фурор. Шампанское, как говорится, лилось рекой. И «тяжелехоньким» оказался тогда Иван Алексеевич, чтобы подняться на свой пятый этаж без лифта: за поздним часом его уже отключили. «Так я Ванюшу моего, – признался Шаляпин, – на своих плечах донес до его четыреста двенадцатого номера, как он, сердешный, ни отбивался!
«Так выпьем за дружбу!» – провозгласил тост Анатолий Леонидович. – С дружеством дорогу не потеряешь!» Он заметил при этом, что дом на Большой Дворянской, где родился Бунин, – всего в каком-нибудь часе ходьбы от их Мало-Садовой. В прошлом году писатель был приглашен Воронежским студенческим землячеством читать на благотворительном вечере в пользу этого землячества. Но встречи с Буниным у Анатолия Леонидовича тогда не получилось: гастролировал в Брюсселе.
Борец-авиатор Заикин в тот вечер только пригублял чарку, хотя мог с растяжкой выпить всю четверть. Предстояло Ивану Михайловичу послезавтра при всем скоплении народа поднять свой аэроплан в небо. Такого дива еще никогда не видывал Воронеж.
Владимир ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ.
(Продолжение следует).
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
