Культура
Далекое-близкое. Нить Ариадны
19.09.2006 00:00
Эта тихая, утопающая в зелени палисадников Мало-Садовой улочка была больше известна в Воронеже как улица Дурова. Здесь в самом начале ХХ века великий цирковой артист купил небольшой двухэтажный домик с усадьбой, чтобы давать себе передышку от беспрерывных гастрольных поездок по городам и весям. В этом доме он 15 лет прожил с Еленой Робертовной Гертель, которой он был и мужем, и импресарио. Как писали...
А.Л.Дуров Более сорока лет хранился рабочий блокнот воронежского газетчика с воспоминаниями об Анатолии Дурове. Их в свое время поведала журналисту жена прославленного артиста. I. Добрый дух
В знойный полдень 14 июля 1961 года (это отмечено в моем дневнике), выкупавшись в реке Воронеж, я поднимался по тихой, утопающей в зелени палисадников Мало-Садовой улочке, которая была больше известна в городе как улица Дурова. Никому не нужно было объяснять, почему ее так назвали. Здесь, в самом начале ХХ века, великий цирковой артист купил небольшой двухэтажный домик с усадьбой, чтобы давать себе передышку от беспрерывных гастрольных поездок по городам и весям.
Публика валом ломилась к нему на представления. Даже крысы у Дурова вдруг оказывались полицейскими или военными интендантами. А под ослом иногда подразумевался пристав, а то и сам городской голова. Домашняя живность – свиньи, куры, гуси, выпущенные из темных клеток на ярко освещенную арену, – с визгом, кудахтаньем, гоготаньем кидались друг на друга, и Дуров называл это военным конфликтом.
«Король шутов, а не шут королей», – как он именовал себя в рекламных проспектах, вызывал взрывы хохота своими пантомимами, эпиграммами, шутками. А однажды, выступая в Бухаре, так развеселил чинно-величавого эмира, что тот собственноручно прикрепил к широкой красной ленте соло-клоуна высший орден – Звезду эмира Бухарского.
«Люблю смешить людей я хмурых – задача в этом вся моя», – напечатал Дуров экспромт в одном журнале. «Король смеха» покорял Петербург, Москву, Брюссель, Вену, Берлин, Париж, Мадрид, Токио. Много было на свете других городов, которые почитали за великую честь принимать у себя артиста с мировым именем. Супер-звезду, как бы сказали сегодня.
Это было просто чудом, что уцелел на Мало-Садовой улочке дом Дурова, оказавшись во время нашествия немцев на фронтовой полосе. Снесло лишь чердак, повалило веранду, и не было у властей после освобождения Воронежа серьезных хлопот, чтобы по-коммунальному расселить в доме несколько бескрышных семей. Госсовету пришлось лишь позаботиться о реставрации мемориальной доски на фасаде, где значилось, что здесь, до самой своей кончины в 1916 году, проживал великий артист русского цирка, и восстановить ворота с калиткой, над которой до войны, по рассказам старожилов, красовалась эмалированная дощечка с надписью: «Кто приходит ко мне – делает удовольствие, кто не ходит – делает одолжение». Эту озорную надпись собственноручно начертал Дуров.
Дом и усадьба А.Л.Дурова. Вот из-под той подворотни и выскочила мне наперерез с заливистым лаем лохматая рыжая дворняга, а следом пушистыми шариками выкатились трое щенят.
Я приостановился.
– Что это значит? – из распахнутой калитки показалась щупленькая голубоглазая старушка в старомодном кружевном чепце. – На место, Берта Ивановна! Молчать! Ну зачем же пугать добрых людей?
Я засмеялся:
– Уж простите вы ее… Косточку свою псина отрабатывает.
– «Косточку»! – театрально вскинула руки старушка. – Берте Ивановне подавай теперь не косточку, а целую миску варева. Ужасный аппетит! Но я – терплю. Со всей улицы сбегается ко мне эта приблудная публика. Очень уж им, бродягам, хочется иметь хозяина!
Я кивнул на мемориальную доску на фасаде:
– Дух Анатолия Леонидовича, наверное, тут витает?
– Дух… – старушка поднесла худую руку ко рту, и рука у нее задрожала. – Ах, как это верно! Духом этим расцвечено прошлое… Жизнь, молодой человек, – это действительно воспоминание об одном мимолетном дне, который мы провели в гостях. Нет, это не мои слова! Они принадлежат любезному моему сердцу философу Шопенгауэру. А еще Артур Шопенгауэр подметил, что сострадание к животным так тесно связано с добротой характера, что можно с уверенностью утверждать: не может быть добрым тот, кто жесток с животными. Этой добротой и завоевал братьев наших меньших Анатолий Леонидович. И все ищут секрета их изумительной понятливости и покладистости… Ой, да что я так разболталась? Вы, случаем, не радиомастер, которого вот уже целую неделю я никак не могу дозваться? Соседи мои говорят: «Это ваши мыши, Елена Робертовна, перегрызли проводной шнур». Нет, не могли они так нехорошо поступить! Я этих мышат тоже кое-чем подкармливаю. А ведь казус, пожалуй, в том, что отсырел этот шнур из-за прохудившейся крыши. Надеюсь, вы все это профессионально установите.
Я был вынужден огорчить поклонницу Шопенгауэра, что моя профессия ничего общего не имеет с починкой радио – прохожу журналистскую стажировку в отделе культуры и искусства областной газеты «Молодой коммунар».
– О, жур-на-лист… – протянула она со значением. – Как я давно не видывала вашего брата! А ведь было время, когда корреспонденты валом валили к этому дому. Но Анатолий Леонидович их терпел, хотя и сочиняли о нем всякие небылицы. Развертываем мы как-то одну газеты, а там: «В своем подземелье Дуров прячет нить Ариадны»… Да, наше подземелье со всякими заморскими диковинками действительно производило фурор. Но как мог Анатолий Леонидович эту «нить Ариадны» раздобыть, если она лишь плод древнегреческого мифа?
Я смотрел на бабусю с изумлением: знала самого Дурова?! Она это заметила, вздохнула:
– Да, молодой человек, в этом доме мы прожили с Анатолием Леонидовичем целых пятнадцать лет. Мужем был он моим, импресарио… О, какие это были времена!..
Закончилась эта невероятная встреча тем, что я попросил Елену Робертовну Гертель дать для газеты интервью при удобном случае.
– Никаких интервью! – ответила она решительно. – А захотите на досуге завернуть сюда – это, пожалуйста. Еще не потеряло своего значения его кредо: «Кто ко мне ходит – делает мне удовольствие...» Вы взгляните на Берту Ивановну! Она уж и хвостом помахивает. Значит, признала вас за своего. 2. Страшитель
Елена Робертовна как в воду смотрела – не мыши перегрызли радиошнур, а протекающая крыша разомкнула контакт. Монтер, которого я притащил из горрадиоузла, за какой-то десяток минут устранил этот дефект, и Елена Робертовна, выражая признательность, уж не отпустила меня без чашечки чая с малиной.
Расчаевничались мы во дворе, в полуразрушенной беседке, которую плотно обступили заросли одичавшего малинника, вишенника, кустов смородины. Дальше, вниз к реке, бежали картофельные грядки, коммунально разделенные разноцветными тряпочками на прутиках.
– А мне тряпочки не нужны, – сказала Елена Робертовна Гертель. – Мою брюссельскую капусту ни с какой грядкой не спутаешь. Ухода, правда, она требует немалого. Но и воздает за труды. Есть ли что вкуснее этого овоща?
Она вспомнила повара Петра Ивановича Слащёва, который во времена Дурова знал сто способов приготовления блюд из брюссельской капусты. Овальный стол гостиной на верхнем этаже обычно накрывался на восемь персон. Еще не было такого дня, чтобы венские стулья вокруг стола оставались незанятыми, – обожал гостей Анатолий Леонидович! Доставляло ему удовольствие ставить в тупик хитрющим вопросом: что же такое наколдовал сегодня поэт в своем искусстве Петр Иванович? Бывали случаи, что гости принимали брюссельскую капусту за телячьи котлеты или даже за паштет из зайца, и Анатолий Леонидович под дружный хохот подводил итог: нет ничего проще пойти по стопам великого вегетарианца Льва Толстого!
Но не всегда это коронное блюдо вызывало всеобщий восторг.
– А не сыщется ли в твоем доме, Леонидыч, обыкновенного бараньего бока? – обратился однажды к хозяину цирковой борец Иван Михайлович Заикин. – Не поднять мне завтра с твоей «заячьей» капустки аэроплан!
Приехал Заикин на сей раз в Воронеж не за тем, чтобы кого-то положить на лопатки, а «кинуть на лопатки» аж само небо. До этого абсолютному чемпиону России по тяжелой атлетике, увенчанному медалями, жетонами, другими знаками побед на борцовском ковре, пришлось одолеть во Франции летную школу, приобрести на свои гонорары железную птицу – аэроплан.
И надо же было случиться такому счастливому совпадению – остановился тогда в Воронеже проездом на юг великий русский певец Федор Иванович Шаляпин! И вечером, после триумфального концерта, устроенного в Зимнем театре, они все вчетвером – Шаляпин, Заикин, Дуров с Еленой Робертовной – подкатили на двух извозчичьих пролетках вот к этому дому, на Мало-Садовой.
Уже само гостевание знаменитого русского спортсмена в доме Дурова вызывало немалое любопытство. Но когда Елена Робертовна Гертель назвала мне Шаляпина, то уж не было никаких границ моему нетерпению услышать, что же было дальше.
– Услышите, – улыбнулась она. – Только мне надо привести в порядок память. Через эту калитку, друг мой, перешагнуло столько знаменитостей, что можно кое-кого перепутать.
Елена Робертовна попыталась было перечислить, кто из именитых гостей оставил свой автограф в зеленом сафьяновом альбоме – его Анатолий Леонидович любезно предлагал всем визитерам ,– и сбилась со счета. Были члены императорской фамилии, министры, князья, графы, генералы…
Вспомнился Елене Робертовне генерал-губернатор Москвы (фамилия его забылась). Назвал он в том альбоме дуровскую усадьбу «воронежским Версалем», но выразил недоумение по поводу огромной страхолюдной головы с зубастой пастью, которая повстречала его Высокопревосходительство при входе с улицы. Кого, интересно, эта черная сила пугает?
Вспомнилась Елене Робертовне великая княгиня Ольга Ольденбургская, дочь императора Александра Третьего, приходившаяся родной сестрой последнему русскому царю Николаю Второму. Назвала она Анатолия Леонидовича в том альбоме «своим соседушкой» и выразила желание увидеть его при ответном визите у себя, в своем замке, который расположился на берегу реки Воронеж, в Рамони. Задала Ольга вопрос, сможет ли в своем дворце удивить чем-нибудь Анатолия Леонидовича после столько чудес, какие он показал. О том чудище, при входе в усадьбу, Великая княгиня отозвалась как о новом дерзновенном творении неподражаемого клоуна.
Оставил Дурову альбомный росчерк знаменитый законоучитель и педагог Иван Кронштадский. Не запомнила Елена Робертовна, что он дословно записал, но смысл его каллиграфических строк был таков: душу нашу можно уподобить глине, человека же – скульптору. Скульптор лепит из глины образ человеческий. Так сам человек лепит из своих душевных качеств и способностей или образ человеческий, или звериный. Зло наше, как снежный ком, будет увеличиваться, если не растапливать его лучами добра.
– Ну, пора наконец мне на покой, товарищ Володя, – сказала Елена Робертовна Гертель, поглядев на западное солнце. – Только потяни эту нить воспоминаний – до утра не уйдешь отсюда!
И я, помнится, страшно заинтригованный ее упоминаниями о зловещей пасти чудовища, которое не оставляли без внимания гости Дурова, очень попросил Елену Робертовну еще на чуток задержаться. Что это за творение такое? Над чем хотел посмеяться «король смеха»?
– Об этом многие его спрашивали, – ответила Елена Робертовна. – Но он только посмеивался. Я лично связываю сотворение этого чудовища с известным древнегреческим мифом, когда раз в десять лет афиняне должны были отсылать на остров Крит к царю Миносу четырнадцать прекрасных девушек и полных сил юношей. И для чего? Царь отдавал их на съедение страшилищу, жившему в подземном лабиринте с таким множеством ходом и переходов, что каждый, кто вступал в лабиринт, уже не находил выхода и погибал. Но вот объявился герой-избавитель по имени Тезей. Он решил положить конец этой страшной дани. От царской дочери – красавицы Ариадны, полюбившей его, получил он в дар чудесную нить. Укрепил ее у входа в лабиринт, проник туда, убил страшилище и, держась за ту нить, выбрался на свет божий.
Рассказала Елена Робертовна, как Дуров всю весну возился с этой головой. Строение летней кухоньки обнес бамбуковым каркасом. Послойно обклеил прутья оберточной бумагой, газетами, еще кое-чем. Вылепил из бумажно-клейстерной массы огромный ноздреватый нос, широченную пасть, зубищи. Багряная раскраска зева, выпученные плафоновые глаза из-под низкого, приплюснутого лба придали чудовищу еще более устрашающий вид. И ничего не преувеличивали потом гости, рассказывая о своем впечатлении от монстра, – он прямо-таки вожделел подкараулить, схватить, слопать с потрохами всякого, кто ненароком окажется рядом!
«Не пугайтесь, дражайшие мои! – смеялся Анатолий Леонидович. – Вглядитесь, я этому страшителю вставил в пасть дверь с надписью «Ход воспрещен!» – «Да разве там дверь?» – изумлялись гости. – «Да, дверь! И открывает она ход в брюхо этого обжоры. А что там варится – уж никому не скажу».
(Продолжение следует).
