Культура

Далекое близкое. Рассказал Буденный

Земляк воронежцев, солдат Великой Отечественной войны писатель Евгений Карпов в мирной жизни стал студентом Литературного института имени Горького. Из тех послевоенных лет родился его новый невыдуманный рассказ «Рассказал Буденный»: «Его дача в Баковке находилась недалеко от нас. Там во дворе был хороший прудок. Летом он нам ни к чему, потому что поплескаться в жару мы могли у себя в Переделкино, в...

Земляк воронежцев, солдат Великой Отечественной войны писатель Евгений КАРПОВ в мирной жизни стал студентом Литературного института имени Горького. Из тех послевоенных лет родился его новый невыдуманный рассказ, который предлагаем читателям. РАССКАЗАЛ БУДЕННЫЙ

Его дача в Баковке находилась недалеко от нас. Там во дворе был хороший прудок. Летом он нам ни к чему, потому что поплескаться в жару мы могли у себя в Переделкино, в речушке Сетунь, а зимой на пруду получался хороший каток. Подлезешь под забором и – катайся бесплатно в свое удовольствие. Тут же стояла банька, всегда почему-то незапертая, в предбаннике которой мы и присаживались отдохнуть, а после получки стипендии – и распить бутылочку.

Сидели мы как-то с Николаем и услышали покашливание.

Это входил Семен Михайлович. В шинели, в папахе.

– Кто такие будете, дорогие гости? – весело спросил он.

– Студенты Литературного института, – так же весело ответил я, поднимаясь ему навстречу.

– Эге! Будущие писатели? Очень ряд познакомиться. Петро, спроворь-ка нам что-нибудь достойное наших гостей, – подмигнул Семен Михайлович своему, наверно, ординарцу.

Спроворил Петро – принес корзину со всякой снедью и разными бутылками.

Отослал Семен Михайлович Петра, закрыл за ним дверь, выкладывал из корзины на стол водку, коньяк, колбасу, ветчину и всё говорил, говорил: какой сегодня хороший день, какой славный снежок выпал...

Он говорил, а я вдруг ушел из предбанник в далекое далеко, в Воронежскую Эсауловку, шагал со своим пионерским отрядом...

Веди ж, Буденный, нас смелее в бой
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом, пожар кругом.
Мы беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба, борьба!

Конечно, дело было совсем не в том, что у Буденного четыре Георгиевских креста, три Золотых Звезды Героя Советского Союза, а разных орденов и медалей столько, что не только на груди, а и на спине не хватило бы места, чтобы их все разместить. Дело не в том, что он был маршалом Советского Союза, членом ЦК КПСС, членом Президиума Верховного Совета СССР, – он просто для меня, безо всяких чинов и наград ,стоял в одном ряду с Александром Невским, Ильей Муромцем, с Суворовым, Кутузовым, в одном ряду с нашими легендами, сказками, рассказанными дедом Егором Белогорцевым. И вот теперь, в предбаннике, легенда – да простится мне такая вольность – подкладывала в мою тарелку колбаску, ветчинку, наливала водочку. Мне, человеку со всеми, так сказать, моими прелестями, известными читателю. Правда, у этой легенды уже изрядно поседели, облетели знаменитые усы, казачья шевелюра, и, наверно, не только потому, что Семену Михайловичу было под семьдесят.

– Ну что, братцы, – поднялся он со стопкой в руках, – за знакомство!

Выпил, крякнул, тыльной стороной ладони обмахнул усы и смачно захрустел соленым огурцом. Помолчал, покачивая головой, вроде с кем-то разговаривая.

– Никому я не рассказывал эту историю, не собирался рассказывать, потому как не надо бы, ни к чему бы, а вот, поди ж ты, расскажу: то ли старость берет свое., то ли что-то другое.

Не было у меня диктофона, чтобы записать певучую речь Семена Михайловича, а говорил он в тот раз, в предбаннике, под рюмку да под другую, будто это был совсем не тот человек, что произносил речи на разных съездах, пленумах, а казак из хутора Козюрина Области войска Донского. Перескажу Семена Михайловича своими, наверно, бледными словами, потому что нет у меня шолоховского таланта живописать на бумаге звучным, цветастым словом.

...Тридцатые годы.

Арестованы и расстреляны из высшего командования Красной Армии Тухачевский, Егоров, Якир, Уборевич. И не только из высшего, пошли, как говорится, под топор и командиры дивизий, бригад, полков. Всё сжималось и сжималось, как сказал Семен Михайлович, кольцо и вокруг него.

С гражданской войны пришли с ним его ординарцы. Кажется, четверо, если не ошибаюсь.

– Что будем делать, ребяты? – спросил он у них.

– Занимать круговую оборону, – ответили они, – тряхнем стариной.

На чердаках поставили два пулемета, приготовили гранаты, достали маузеры и всякое разное.

Петро тихонько, как бы про себя пропел:

– Это есть наш последний и решительный бой…

Семен Михайлович наполнил стопки.

Ничего не говоря, выпил, глянул на нас с Николаем, мол, чего же вы

! Выпили, разумеется, и мы.

– Поднялся я на чердак, присел у старого, верного «максима», – заговорил Семен Михайлович, не закусывая, – и знаете, братцы, мне почудилось, что я сидел за пулеметом в Сальских степях, где я зачинался как красный командир. Самое начало, самые первые бои. Как у дитенка – первые шаги, первые радости! А тут, получалось, теперь выпал последний. Где-то далеко – первый, и вот теперь – последний. Не пойму, но они чем-то очень похожи друг на дружку.

Долго ли, коротко ли, но дождались они: как-то ночью позвонили у ворот.

Семен Михайлович послал Петра:

– Если станут там говорить, мол, именем закона или еще какую чертовню, падай на землю.

Пошел Петро и вскоре упал на землю.

С двух пулеметов дали длинными очередями по воротам.

Утром Семен Михайлович позвонил Сталину:

– Иосиф, это что ж получается, молодчики Ежова уже и за мной прибегали.

А Сталин засмеялся и говорит:

– Сколько ты выпил вчера вечером, Семен? Ты – наша слава боевая, наша героическая история. Не дури мне голову и хорошенько закусывай.

Еще два раза приезжали энкавэдисты, ворота стали похожими на решето от пулеметных очередей. А потом Семена Михайловича позвали на заседание Президиума Верховного Совета.

– Ну что? Не мытьем, так катаньем? Что посоветуете, ребяты?

– Не даваться им в руки живым.

– Значит, так тому и быть.

В Кремле, перед началом заседания Буденный подошел к Сталину и сказал, что трижды хлопцы Ежова приезжали за ним.

– Не говори глупости, Семен, – рассердился Сталин.

Тогда Семен Михайлович распахнул китель – у пояса был пистолет и граната.

– У-у, это уже серьезно, – сказал Сталин и подозвал Ежова. – Николай Иванович, маршал Буденный говорит, что твои ребята три раза зачем-то приезжали к нему ночью. А?!

– Адресом ошиблись, товарищ Сталин.

– Вот видишь, Семен, я же говорю тебе – глупость это. Тебя арестовать все равно, что меня. Правильно я говорю, Николай Иванович?

– Так точно, товарищ Сталин!

Мы долго молчали. Под его усами вздрагивали губы. Он сказал:

– Видно, и в самом деле есть Бог – он удержал мою правую руку, я не смог достать из-за пояса пистолет, чтобы пристрелить проклятого карлика, Ежова.

И вдруг повеселел Семен Михайлович, повеселел, налил стопки:

– Выпьем и потом расскажу еще одну историю. Очень смешную. Выпили, почему-то не стали закусывать.

– Года три назад был я на конзаводе, где буденовскую породу вывели. Хороший завод, лошади – чудо. Ну, туда-сюда, туда-сюда, вечером сели у костерка под ракитою поужинать. Понятное дело, под шашлычок по рюмке да по другой, по слову да по другому и разговорились. Вот Иван. – не надо фамилии – и говорит: ты, говорит, помнишь, как мы тебя с твоими дружками защучили в Кривой балке! Вы тогда едва ноги унесли. Как же, говорю, помню. – А как мы вас в той же балке, помнишь?! Ты тогда из нагана в упор выстрелил в меня, да промазал и наутек. Я – за тобой. Догнал и думал шашкой сделать тебе легкую жизнь, от дурацкой башки избавить, а потом передумал и по спине плашмя так гвазданул, что ты насилушки в седле удержался... Обнялись мы с ним и до того хохотали, ажник до слез.

Встал Семен Михайлович, разгладил свои буденовские усы, и, что называется, ни в одном глазу у него, будто он вовсе даже не заглядывал в стопку – веселый и лукавый, только в самой глубине этих лукавых глаз светилась, может быть, печальная искорка, может, какая другая, и она больно жгла его. Всего лишь искорка, в самой глубине.

– Вот такие пироги, наши молодые писатели, мы творили и вытворяли, а ваше дело обдумать всё это. Может, оно и поможет людям, да если честно сказать, сомневаюсь.

Ушел Семен Михайлович, ушла легенда, а мы молча допили бутылку водки, молча распечатали коньяк...Евгений КАРПОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.