Культура
Далёкое – близкое. По 58-й статье…
15.11.2008 09:30
Это стихотворение, написанное в 43-м неподалеку от Воркуты Георгием Воловиком, имевшим судимость по печально известной 58-й статье, не могло появиться в печати в те годы. Уж слишком были явственны намеки: Не увидел он его опубликованным и после - ни в хрущевскую оттепель, ни в брежневское безвременье. И только через три года после смерти поэта, в его сборнике «Зов весны», это стихотворение увидело свет.
Это стихотворение, написанное в поселке Абезь, неподалеку от Воркуты, в сорок третьем году моим мужем Георгием Воловиком, имевшим судимость по печально известной 58-й статье, понятное дело, не могло появиться в печати в те годы. Уж слишком были явственны намеки:
Землянка похоронена под снегом
По самую трубу.
Довольные приютом и ночлегом,
Не ропщем на судьбу.
Мы не одну отчаянную вьюгу
Видали на веку…
В такую ночь всегда дороже угол
Да кружка кипятку.
Не увидел он опубликованным своё стихотворение и после – ни в хрущевскую оттепель, ни в брежневское безвременье. И только через три года после смерти поэта, в его сборнике «Зов весны», это стихотворение увидело свет.
Через сорок два года после того, как было написано.
Родился Георгий Георгиевич 5 мая 1909 года в слободе Чернянка, что в Курской области. Слобода большая, две церкви было. В одной из них, после окончания регентских курсов, отец Воловика служил руководителем церковного хора. Мать закончила четыре класса церковно-приходской школы с похвальной грамотой. Любила – и много – читать. Её отец, работавший у княгини садовником, приносил дочери книги из барской библиотеки, популярные в ту пору журналы «Нива», в которых печатались стихи, рассказы, приключенческие романы.
В их доме любили книгу. Это и оказало большое воздействие на формирование будущих поэтов – сыновей Георгия и Александра.
В те далекие послереволюционные 20-30-е годы в селах открывались избы-читальни, проводилась огромная работа по ликвидации неграмотности. Начался подъем культурной жизни и в слободе Чернянка. В здешнем Народном доме организовали самодеятельные кружки – поэтический, оркестровый, драматический. Молодежь тянулась к новой жизни.
Писать стихи братья Воловики начали рано. Старший Георгий, младший Александр и друг их детства Георгий Нецветайлов, тоже сын регента, но другой церкви, старательно изучали теорию стиха. В седьмом классе своей однокласснице, которой не давалась математика, Жора Воловик мелом написал на доске шутливое четверостишие:
Не выносит наша Лида
Пифагора и Эвклида,
Очевидно, эти греки
С ней поссорились навеки.
Печатался Воловик и в «Курской правде». Его заметил писатель, а на ту пору редактор областной газеты, Максим Михайлович Подобедов. Он всячески помогал молодому литератору в его творческом становлении.
Георгий пел и хорошо играл на скрипке. Поэтому родители решили дать ему музыкальное образование. Он учился в Воронежском музыкальном училище. Но когда умер его отец, Георгий вернулся после второго курса домой, в Чернянку, так как не мог оплачивать квартиру в Воронеже. Дома он стал работать в школе учителем пения и рисования. Руководил оркестром в Народном доме, участвовал в драмкружке.
Друг детства Нецветайлов жил в то время у сестры в Донбассе и настойчиво приглашал к себе Георгия. И тот уехал. По конкурсу его приняли руководителем оркестра в клуб и библиотекарем.
Младший брат, Александр, активно участвовал в литературном кружке, печатался в разных газетах и журналах, стал делегатом Первого Всероссийского съезда крестьянских писателей в 1928 году в Москве. На этом съезде была делегатом и воронежская писательница Ольга Капитоновна Кретова. У неё долго хранилась фотография участников этого съезда.
В конце октября 1930 года по доносу одного «доброжелателя» литературная группа в Чернянке была арестована. Александра Воловика сослали куда-то на Север. С той поры о нем ничего не было известно. Георгий пытался выручить брата, написал письмо в ГПУ, что брат ни в чем не виноват. Но вскоре и его забрали, осудили на три года по 58-й статье. На допросе следователь сказал: «Я бы тебя просто высек и отпустил, но не имею на то права. Статья ведь у тебя серьезная – антисоветская агитация».
И Воловика в товарном вагоне отправили на Дальний Восток, где в ноябре уже лежит настоящая зима. Селёдку дадут, а воду – нет. Вот и стояли в очереди вновь осуждённые, чтобы хоть лизнуть заиндевевшие металлические предметы: гвозди, задвижки. В Иркутске повели их в баню, а назад, в вагоны – в одних лёгких курточках. Многие заболели и сгинули. Воловик вспоминал, что волосы у него тогда примёрзли к полу вагона, где он лежал. Но всё-таки он выжил…
Водили на расстрел.
Пуля прошла мимо правого уха, скомандовали «кругом» и – повели обратно.
Запугивали.
Уже на месте всех осмотрели врачи. Воловика на тяжёлые работы не послали, потому что у него была сильная близорукость – минус восемь. Его определили в культмассовый отдел, где он организовывал самодеятельность, руководил оркестром, писал плакаты, рисовал. Это было Дальневосточное управление БАМЛага.
На Тынде были два барака,
Пяток оленей и собака,
Да наша буйная бригада,
Которой всё на свете надо.
Мы лихо просеки рубили,
Далёких девушек любили,
И коченели, и горели,
И песни всяческие пели.
И в мире яростном таёжном
Всё было ясным и возможным.
Меня одно лишь волновало –
Что там тебя недоставало
За несколько бравурным тоном – всё-таки молодость! – явственно встаёт свинцовый ГУЛАГовский быт: «два барака», «буйная бригада», «просеки рубили»…
По истечении срока начальники посоветовали Георгию остаться у них вольнонаемным: «Чтоб снова через всю страну не колесить, живи лучше здесь».
Это был 1933 год.
И Воловик остался. Исколесил весь Дальний Восток. Побывал на всех стройках БАМа, Тынды, Тайшета, Тахтамыда. Привезли их в тайгу, поставили они палатки и начали строить бараки.
Полотняный посёлок дымится,
Пляшут искры, крутясь, в вышине,
И присели палатки, как птицы:
Неизвестные в этой стране.
Когда началась война, он попросился на фронт. С трудом этого добился. На одном из участков на Финском фронте, он на лыжах кое-как скатился с горки, потерял очки… Посмотрели на этого горе-вояку и – направили в редакцию газеты.
В 1948 году он вернулся в Чернянку.
Друг детства Нецветайлов, инженер-электрик, инвалид Отечественной войны, тогда жил и работал в Воронеже. Он настойчиво звал Воловика к себе. В Воронеже в это время жил и Максим Подобедов, бывший редактор «Курской правды». Он и помог Георгию издать сборник «О самом близком», познакомил с писателями.
С этого времени Воловик и печатался в «Коммуне», в Москве в разных изданиях, в том числе в журнале «Крокодил», занимался переводами стихов с украинского, болгарского, немецкого. Много писал для детей, и не только стихи, но и рассказы.
А его пьеса-сказка «Храбрый Никита» долгие годы была в репертуаре Воронежского театра кукол.
Сложилось у него творческое содружество с народным артистом СССР, создателем и руководителем Воронежского хора Константином Ираклиевичем Массалитиновым. Помню, как Массалитинов мог позвонить мужу и сказать: «Георгий Георгиевич, тут мне ваши стихи приглянулись, я уже набросал на них мелодию... Вы не против?» Часто бывал у нас дома и поэт Анатолий Жигулин.
Памятен мне и такой случай.
Когда в Воронеж приезжал первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв, то, как тогда было принято, собрали партийно-хозяйственный актив. Георгию Воловику и актёру Борису Цуканову (он был известен как мастер шаржа) поручили выпустить сатирическую стенгазету, «боевые листки». В перерыве Никита Сергеевич Хрущев решил осмотреть «художества» воронежских сатириков. Он остался доволен. «Критика у вас, я смотрю, исходит от настоящих партийцев», - похвалил Хрущёв.
А того он не знал, что и Воловик, и Цуканов были беспартийными.
В октябре исполнилось четверть века, как ушёл из жизни Георгий Георгиевич Воловик. Уже после смерти я разбирала архив мужа и в его письменном столе наткнулась на листочек бумаги, на котором всего-то и было, что две строчки: «Чего ты хочешь от меня, моя страна, моя семья? Я не ограбил, не убил, не предал и не погубил».
