Культура
Детство смотрится в оконце
12.04.2011 09:14
Выдающемуся поэту, земляку воронежцев Егору Исаеву 2 мая исполнится 85 лет. «Дорога к слову – это прежде всего дорога к людям, дорога из жизни в жизнь», - заметил поэт. И эта дорога у него всегда проходила через родное ему Коршево.
К 85-летию нашего земляка, Народного поэта России Егора Исаева
Выдающемуся поэту современности, Герою Социалистического Труда, лауреату Ленинской и Государственных премий нашему земляку Егору Александровичу Исаеву 2 мая исполнится 85 лет. «Дорога к слову – это прежде всего дорога к людям, дорога из жизни в жизнь», - как-то заметил поэт. И эта дорога всегда у Егора Исаева проходила через родное ему Коршево. Здесь его корни, отсюда идёт его Слово.
Сегодня мы начинаем публиковать очерк о том, откуда пошёл род Исаевых и поэт, прославивший Россию.
У пяти тополей
Надо было ехать в Коршево! Не знаю, что уж так меня толкало в дорогу. Надо – и всё тут! Ещё не засверкали сусальным золотом придорожные лесополосы, не зарделись горькие кисти рябины. Но благополучно миновал Ильин день, и тотчас по утрам, словно сквозняк прошёл по закоулкам, - повеяло в воздухе прохладой. Вода в Дону потемнела и выстыла. Так осень подала первые знаки.
Коршево – село знатное! Его одним махом не одолеешь! Дороги, как и везде у нас, одни страдания. Трясешься в легковушке, подскакиваешь с кочки на кочку, как лягушонка в коробчонке, того и гляди, язык прикусишь.
- Где тут родовое поместье Егора Исаева? – спрашиваем у первых встречных.
- Избушка, что ли? – переспрашивает встречный-поперечный. – Поэта которая?
И начинает путано объяснять.
Мы соглашаемся, делаем вид, что всё поняли, и едем дальше по селу, длинному-предлинному, растянувшемуся аж на семь километров вдоль Битюга.
И только семиклассник Ромка Трофимов, паренёк не по возрасту крепкий, по-мужичьи ладно сбитый, случайно вышедший за ворота, расставил всё по местам.
- Да вы ж почти до дома Исаевых доехали, - объяснил он нам, непонятливым. – Чуток вдоль нашего порядка проедете, а там и увидите избу в два оконца. Правда, окошки забиты-закрыты. И избёнка заросла бурьяном.
Улица Первомайская.
Улица широкая, немощёная, от дождей и солнца земля пересохла, превратившись в настоящий такыр.
И всплыло в памяти давно читанное-слышанное от самого Егора Александровича Исаева: «Из всех окон на земле, в которые я когда-либо смотрел, у меня, я считаю, три самых больших, самых главных окна. Первое – это окно моего старого деревянного дома, там, в Коршеве, у пяти тополей. Это окно моего детства, моей юности. Поэтому оно такое большое…»
- А тополя попилили. Давеча как-то… Зимой задуло, заветрело, того и гляди – попадают. Хоть и здоровенные вымахали, а от старости хлипкие стали, трухлявые, – рассказывала нам Тамара Зенкова, соседка Исаевых.
Огороды их межа делит.
- Матушка у Ёры, - говорит она, присев на сваленный тополь. Ии тут же поправляется: - У Ягора Ляксаныча золото была, а не человек. Да уж хозяйка – каких поискать, во всём у неё лад был. А ещё певунья, каких тоже с трудом сыщешь. Поет наш в неё голосом вышел. Когда-никогда наведается, мы в садочку сядем, графинчик поставим, а Ягор Ляксаныч что-нибудь и запоёт. Мужик он дельный. Отца-мать почитал дюже…
Родительский дом Егора Исаева. Фото Михаила Вязового.
Листаю свои записки, нахожу исаевское: «Мать в муках своих рожает человека, живёт постоянной заботой о нём, растит его тело и душу. Она – вершина любви, мать, улыбка семейного очага, символ добра, красоты, прикосновения ласки… Отец – основа, базис семейного благополучия. Он строит дом, кормит, одевает, обувает семью, а при случае безоговорочно становится на её защиту».
- Да вы в садик-то гляньте, - сказала нам соседка Тамара Зенкова, четверть века проработавшая свинаркой, когда ещё был колхоз. – Яблоки созрели, оземь как шваркнут, я ночью аж вздрогну. Крупные яблоки! Вот оно, оказывается, какое родовое гнездо поэта:
Дом в два окна на улицу,
Дом в два окна во двор.
Блеклые бельма-ставни
Не пропускают свет.
Там он стоит, на заставе
Прожитых мною лет.
Там он живёт, родимый,
Памятью старика.
…Из Коршева они выехали засветло.
Зимний день, словно перегнувшись через балясину, уже начал склоняться на вторую свою половину. Папанька, Александр Андреевич, только что назначенный учителем в Аносово, погрузил на ходок кой-какой нехитрый скарб и пропитание на первую пору, которое ему всё-таки выделил дед, – пшено, картошку и бутыль подсолнечного масла – посадил сыновей Егорку и Мишку и, негромко прикрикнув на лошадёнку, двинулся в путь.
Отец шёл рядом с деревянным ходком, а мальчишки с удивлением глазели по сторонам.
Сначала ехали по деревне. Коршево – село большое, раскинулось по правую руку Битюга почти на семь километров. Колея, присыпанная снежком, то и дело петляла, ухабы толкали ходок то вправо, то влево, отчего мальчишек бросало в стороны, и колкие остья соломы, брошенной под спод для мягкости, беспрестанно лезли в лицо и за шиворот.
Мальчишки смеялись от такой езды, и отец, шедший рядом, тоже им улыбался.
- Чего расшалились-то? А то, не ровён час, свалитесь на землю, - говорил он больше для порядка, чем желая приструнить сыновей.
Но вот уже и село осталось позади. Оглянулись: вдали – набегающие друг на друга хатки-избёнки, на камышовые крыши которых словно нахлобучены снежные шапки. Они теснились друг за другом и как бы с интересом выглядывали из-за деревьев.
И вдали – речка Битюг, деревья будто бы вышли на берег с ними проститься. На сером, смурном небе их разлапистые кроны чернели особенно чётко.
- А знаете, мальцы, откуда название Коршево пошло? – спросил отец сыновей.
Те сразу притихли и присмирели. Отец у них учитель, человек знающий и оттого уважаемый. И хотя Егорке было пять годков, а Мишка постарше на два года, но они уже понимали важность отцовского положения.
- Не знаете, значит, - после паузы неспешно заговорил отец. – Да оно и понятно, откуда вам такое знать? Так вот, запомните: от этих корявых на вид деревьев и пошло название нашего села. Есть такое старое слово «корчь» - коряга значит, а может, и всё дерево от самых от корней и до верхушки. Подмыло его настырной вешней водой и снесло куда-нибудь талыми водами на берег… Такие места и прозвали коршеватыми, где одна на другой лежали коряги, затянутые в ил и песок. Как у нас тут… Вот и пошло – Коршево да Коршево…
Споро бежит лошадка, а следом на деревянном ходке – Мишка с Егоркой. Отец только успевает за ними. Снег с придорожной пылью смешался, чуть потеплеет – и каша под ногами будет. Щели в земле, как на старой крышке дедовского сундука, только с руку толщиной. Это с засушливого лета как земля растрескалась, так в себя и не пришла.
Стало завывать. Ниоткуда ветер настиг, да так закрутил-завертел, что снежная пороша, смешанная с пылью, стеной поднялась, загородив всю округу. Серая мгла застлала белый свет. Лошадка, не зная, куда идти, приостановилась.
Ветер неистовствовал, завывал на все голоса, гудел в вышине.
Стало страшно до оторопи.
Ребята присмирели, прижавшись друг к другу. Отец взял лошадку под уздцы и, пристально вглядываясь под ноги, еле двигался по колее. Пыль со снежными хлопьями наотмашь стегала по лицу, резала глаза. Приходилось то и дело защищаться рукавом грубого холщового халата, надетого поверх тулупа.
И вдруг деревянный ходок попятился назад, потом резко толкнулся об какую-то кочку и остановился, как вкопанный. Всё смешалось: небо и земля, и не было больше того огромного безмерного пространства, которое зовется степью. Только где-то там, далеко-далеко в вышине, сквозь серую толщу пробивался маленький, не больше ноготка, светлый кружок солнца. Но и на него набегала дымчатая мгла, пытаясь собой заслонить.
Егорка с Мишкой совсем присмирели. Отец по-прежнему держал лошадь под уздцы, поглаживая животину по морде. Та стояла присмиревшая, то и дело нервно подрагивая.
Никто не прерывал молчание.
Пурга не прекращалась, ветер то чуть стихал, то с новой силой взмывал от земли к небу. Ни зги не видно.
И вдруг в этом кромешном аду, из которого, казалось, и не выбраться, из самой что ни на есть мглы, донеслись отчетливые равномерные звуки: бом, бом, бом… То звучал церковный колокол. Звук был настолько неожиданный и спасительный, что они все разом вздрогнули, встрепенулись, и напрягшиеся их тела подались на этот звук.
Звук усиливался, словно подгоняемый пургой. Лошадь в нетерпении подалась вперед, деревянный ходок двинулся, и они пошли на колокольный звон.
Сколько это длилось, теперь Егор Исаев сказать не может. Мгновение, час или два, - казалось, что вечность! Время пропало, смешалось со снежной пургой и пылью, и только когда из мглы начали проступать крылья ветряной мельницы, затикали часы.
Крылья ветряка под напором ветра, от его порывов шебуршали, вздрагивали, и эта дрожь передавалась земле.
И тогда Егорке показалось, что вместе с мельницей начала вертеться и земля. Закрутилась, закружилась, то поднимаясь ввысь, то падая вниз, куда-то в тартарары. Да так, что закружилась голова, и показалось ему, что летит он в этой круговерти и не может коснуться земли.
И тут до него отчетливо донеслись слова: «Кажись, вышли…Голос колокольный вывел нас из кромешной пурги…»
Показалась человеческая фигура. Совсем близко стоял мужик с белым от хлебной пыли лицом и пристально вглядывался в серую мглу.
Оказалось, что в соседней Песковатке безбожники сломали церковь, растащили по домам всё, что могли, сбросили наземь колокол. Мельник, по-здешнему мирошник, привез колокол к себе домой, приладил к мельнице, и вот в такую непогоду, когда застилало белый свет, на колокольный «бом, бом, бом» и выходили сбившиеся с пути и припозднившиеся путники.
Виктор СИЛИН.
( (Продолжение следует).
Источник: «Коммуна», №№ 53-54 (25681-25682), 12.04.11г.
