Культура
Гармонисты
01.11.2008 09:35
У Хатунцева – две мастерские. Одна - в гараже. В зимние же вечера он корпит с гармошками в хате. Здесь у него есть как бы свой кабинет, где по углам и на столе расставлены музыкальные инструменты. И те, которые он ремонтирует, и его собственные. «Я ведь попервой – гармошечник, - расказывает Николай Григорьевич, - мастер по гармошкам. Играть пристрастился позже, когда на пенсию вышел».
3. Хатунцев
Никаких «злых собак» на подворье не было и в помине, но грозная табличка насторожила.
А вдруг?!
Отворили калитку, прошли по дорожке, и уже было хотели сунуться в дверь, как из сарая кубарем выскочили две собачонки размером не больше рукавицы. И подняли такой лай и визг, что, казалось, переполошили всех соседей.
Дверь отворилась, и на крыльцо спешно вышел хозяин.
- А ну, цыц! - прикрикнул он. – Ишь, малявки, разошлись…
Собачонки тут же завиляли хвостами, присели и виновато-доверчиво стали засматривать в глаза хозяину.
- Местные власти приказали табличку на калитку повесить, - ухмыляется Николай Григорьевич. – Тоже мне, нашли волкодавов…
У Хатунцева – две мастерские.
Одна, когда на дворе тепло, - в гараже. В зимние же вечера он корпит с гармошками в хате. Здесь у него есть как бы свой кабинет, где по углам и на столе расставлены музыкальные инструменты. И те, которые он ремонтирует, и его собственные.
- Я ведь попервой – гармошечник, - вводит нас в курс дела Николай Григорьевич, - мастер по гармошкам. Играть пристрастился намного позже, можно сказать, когда на пенсию вышел, тогда и приобрёл вторую профессию – гармониста.
Колька слыл отчаянным.
Не то чтобы «оторви и брось», нет, но уже в десять лет ему можно было доверить ответственное дело.
Как-то отец дал ему денег и послал в Воронеж на рынок купить пшена на кашу: дома-то шаром покати…
А Кольке в ту пору чуть больше десяти лет.
- Хоть и неграмотный был, а смекалистый, мне палец в рот не клади, - смеётся Хатунцев. – Хожу по базару – прямо-таки оторопь берёт! Чего тут только нет: и огурцы солёные, бочковые, и леденцы на палочке, и пшена этого – сколько хочешь! В стороне заприметил, что мужик продавал «хромку», я тогда и не знал, что есть такой вид гармошек. Но как увидел гармошку, так и прилип к продавцу: стою и не могу отойти, глазею. Он меня взял за плечо: «Ну что, может, возьмешь?» Я помялся-помялся, да и выложил все деньги, что отец мне дал на пшено.
Схватил «хромку» в охапку и дёру домой. Добрался, тихонько прокрался в комнату и спрятал гармошку под кровать. Отцу сказал, что деньги у меня украли и потому вернулся с пустыми руками. Не знаю, заподозрил ли отец что неладное, но ни ругать, ни ремнём «баловать» меня не стал. Только по прошествии недели сказал: «Ты гармонь из-под кровати достань, нечего инструменту пылиться. Раз купил – учись играть».
В школу Колька ни дня не пробегал.
Одно слово – сирота.
Мать умерла ещё до войны, отца взяли на фронт и там убили.
Осталось их трое – брат, сестра и он, старший.
Голым-голо. Какая уж тут школа, когда редька да квас и те не всегда были на столе, а то и семена овсюга замачивали в кипятке. От них сильно мутило, и живот болел до колик.
Колька скитался как беспризорник.
То к тётке махнёт, то в Воронеже на вокзале заночует.
- Одно название, что вокзал, - вспоминает Николай Григорьевич. – Воронеж только освободили от немцев, подчистую весь сравняли с землёй. Только трубы из-под снега торчали, да дымок – значит, где-то в подвалах люд ютился. Послонялся я, послонялся по Воронежу и понял, что надо где-то мне работёнку искать. А то так и пропадёшь!
На его счастье, в Графской открылся бондарный цех. Начали бочки делать, ульи, ложки деревянные. В общем, всё, что в хозяйстве сгодится.
К мирной жизни начали возвращаться.
Хатунцева взяли в цех, а он как будто тут и был: всё ему под силу. Он и столяр, и плотник, и кузнец.
Особо ни у кого не учился.
- Стоит мне только увидеть, как чего надо сделать, - говорит Николай Григорьевич, - как быстро беру в толк. А если где и неясность бывает, то смекалкой возьму.
А в хате, на подоконнике, стояла гармошка.
Ждала своего часа.
Ребята, годки Николая, подначивали его: «Гармошку на прикол, что ли, поставил? Смотри, она так у тебя без дела и состарится».
А гармошке и так в четверг сто лет исполнилось. Возьмёт её Николай в руки, попиликает, попиликает – и опять на подоконник вернёт.
- Слышу, что не так она поёт, - голос у неё какой-то сиплый, с надрывом, - вспоминает Хатунцев. – Дай, думаю, взгляну, что там внутри. Открыл. А там – механизм. Может, и не такой мудрёный, как думалось, но помозговать и повозиться пришлось. Ничего, всё получилось. И моя гармошка запела своим голосом.
И посейчас он ставит «голоса» рояльным гармошкам. Везут ему «безголосые» инструменты со всего Панинского района.
- А как в районной газете обо мне статью напечатали, - продолжает свой рассказ Николай Григорьевич, - так вообще отбоя от заказчиков нет. Недавно, например, ладил баян одному товарищу из сахзавода; из Красных Холмов сразу двое обратились: механику пришлось ставить.
Глядишь, каким-никаким материалом помогут люди добрые. Журналисты из «районки» привезли кусок ледерина – знали, что Хатунцев пустит его на меха. Другие – подкинут советских времён пятаки, пятикопеечные монетки, которые мастер пускает на «голоса». Так расплющит монетки, что они начинают издавать нужный тембр – «петь». Тут у мастера музыкальный слух должен быть близким к абсолютному. Или абсолютный.
Николай Григорьевич на секунду примолк:
- А, кстати… Уж если речь зашла о Красных Холмах, так там у нас знаменитый поэт живёт. Егором Романовым его зовут. Не слышали? Задушевные стихи пишет. У него и о гармошке есть. Вот послушайте.
Николай Григорьевич берёт в руки гармонь, тихо наигрывает какую-то грустно-лирическую мелодию и негромко декламирует вслух:
Мягким говором гармошки
Бредят сумерки вечерние.
Носит ветер запах донника,
Льётся ровное свечение.
И поёт, играет музыка
В каждом блеске, в каждом шелесте…
Хороша природа русская
В этот час вечерней свежести.
- Хорошо ведь, правда, сказано? У Романова все стихи напевные. Бери – и сочиняй музыку. Жаль, что мне этого не дано.
На звук гармони входит Люба, старшая из трёх дочерей Николая Григорьевича.
- Отец теперь часами играет. Я уж ему говорю: ты хоть бы отдохнул – то гармони делаешь, то играешь без умолку. А он мне в ответ: «Надо наверстывать, а то ведь в своё время не наигрался».
Оно и понятно: в колхозе Хатунцев с утра до вечера – в кузнице. Придет домой – не то что гармошку сил нет в руки брать, ложку и ту до рта донести.
- Мама у нас хорошо пела. Да и в пляс пойдет так, что только залюбуешься, - продолжает дочь Люба. – Отец, конечно, ей аккомпанировал. То «Мотаню», то «Барыню»… Но больше всего они любили песни из кинокартины «Весна на Заречной улице». Помните, которые артист Николай Рыбников пел… Когда мамы не стало, отец затосковал. Он и играть стал только грустные мелодии.
У Николая Григорьевича вся надежда – на пятилетнего правнука.
Ни дочери, ни внуки по его, гармониста, линии не пошли. А с Никитки толк выйдет: то и дело просит прадеда сыграть на гармошке, сам ее уже примеряет и «пиликает»: незамысловатая, но получается мелодия.
Прадед сему обстоятельству рад-радешенек.
Напоследок Николай Григорьевич повел нас в свою летнюю мастерскую. Показал, где он колесный трактор «изобретал» - из списанных в утильсырье старых тракторов сделал новое техсредство. Сам на нем пахал, а последние два года на тракторе работает внук Сергей.
Похвалился своим мопедом, который он тоже значительно переделал. Как сказал, «подогнал под себя». Ну и, конечно, как на выставке представил целый ряд гармошек - отремонтированных и тех, к которым еще нужно приложить руки.
Взял гармонь и сыграл нам на дорожку.
Тут же, под ногами, суетились собачонки – Кнопка и Мушка. Размером с рукавицу, и совсем не злые.
село Петровское, Панинский район.
