Культура
Глубина его памяти. 2 мая исполняется 80 лет Егору Исаеву
07.02.2004 00:00
Лето сорок шестого года. Австрия. Река Дунай, пустырь на которомвысились валы заброшенного стрельбища. Иногда туда заглядывал высокий, светловолосый и светлоглазый младший сержант. Младший сержант,таясь, сочинял первые робкие стихи и заносил их в свою тетрадь. Будущий ярчайший Мастер русской советской литературы, имя которого – Егор Исаев, лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда. Теперь уже трудно сказать...
Егор Александрович ИСАЕВ родился 2 мая 1926 года в селе Коршево Воронежской области в семье сельского учителя. Участник Великой Отечественной войны, младший сержант. Окончил Литературный институт. Долгие годы возглавлял редакцию русской советской поэзии в издательстве «Советский писатель», был секретарем правления СП СССР, председателем Всероссийского общества книголюбов.
Печатается с 1945 года: стихи в армейских газетах «За честь Родины», «На разгром врага». Автор поэм «Лицом к лицу», «Суд памяти», «Даль памяти», «Двадцать пятый час», «Мои осенние поля», «Убил охотник журавля».
Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии, Государственной премии СССР, золотой медали имени Александра Фадеева, премии имени Шолохова.
Лето сорок шестого года. Несем службу далеко от родных рубежей в составе советских войск в Австрии. Мы тогда были еще молоды и немного хмельны от майской Победы сорок пятого. По выходным дням выезжали на Дунай, на пустырь, где никого и ничего не было: купайся в воспетой Иоганном Штраусом реке и загорай на солнышке. Неподалеку высились валы заброшенного стрельбища. Сказать честно, никто из нас вроде бы и не обращал на него никакого внимания. Впрочем, иногда туда заглядывал высокий, светловолосый и светлоглазый младший сержант. Зачем заглядывал, мы не спрашивали, но не тогда ли вскипали, рождались строки:
Пустырь...
Пустырь...
Здесь нет могил,
Но здесь начало их.
Нет, конечно, тогда они еще не могли сплавиться в сгусток солдатской крови. Пока что младший сержант, таясь от нас, сочинял первые робкие стихи и заносил их в свою тетрадь. Будущий ярчайший Мастер русской советской литературы, имя которого – Егор Исаев, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда.
Теперь уж трудно сказать, с какого момента, с какого глагола началось столь ошеломительное вторжение Егора Исаева в великую советскую литературу. Но это было действительно вторжение, когда одна за другой выходили его знаменитые поэмы «Суд памяти», «Даль памяти» и «Кремень-слеза». Они в Государственном комитете по Ленинским премиям триумфально прошли сквозь судилище таких суровых ценителей, как Александр Твардовский и Александр Прокофьев, как, наконец, Михаил Шолохов.
А теперь несколько слов о его книге «Суд памяти».
Победа над фашизмом выстрадана советскими народами не только в «сороковые роковые», но созревала и отливалась, подобно кремень-слезе, в душе нашей, в сердце нашем во все лета совсем еще юной Республики Советов и находила опору в глубине веков, вызвав к жизни тени великих наших предков. Тех, чьи имена прозвучали с трибуны Ленинского мавзолея в трагические и героические дни войны. Именно это имел в виду поэт, исторгнувший из сердечных глубин обжигающие строки:
– В ружье!
– В ружье! –
И молния тревоги
Безмерной протяженностью своей
Ударила,
Ветвясь по всей огромной
Стране твоей –
В длину и ширину –
И каждого касаясь поименно,
И купно всех,
Ушла и в глубину
Истории –
Туда,
К мечу Донского
И Невского – в седые времена, –
И восходя от поля Куликова,
От вод чудских
К холмам Бородина...
Набатные, бьющие по живым струнам души твоей накатываются литые, каленые образы:
– В ружье!
– В ружье!.. –
Прямой дымился провод,
Как шнур бикфордов
У виска Кремля.
И обращение, похожее на мольбу, на заклинание:
А ты, земля,
Еще родней сродни
Страну с Москвой,
Москву со всем народом,
Дай,
Дай упор во глубине веков,
Яви – свой гнев –
Скажись набатным сводом
Согласных всех
И сродных языков...
Всю книгу пронизывает трепетная любовь к родимой земле не только во всю ее длину и ширину, но, что особенно важно выделить, и во всю ее неизмерно глубокую глубину. Весь огромный мир поэт готов взять на одно свое «маленькое сердце», ничего не потеряв из виду – ни крохотного жучка, ни ту «букашку-буковку», ни всего, что бы там ни было в живом букваре земли. Все, решительно все вбирает памятливое сердце человека в окружающем его мире. Мир! «И поземельный, и надземельный. Со множеством чудес – с лохматым псом, с бадейкой журавлиной. И журавлиной музыкой с небес».
Кладовая сердца безмерна, в ней поместится все, из чего, по кровинке, по живой клеточке, вызревает самое нетленное, а потому и самое драгоценное, чувство, которое люди нарекли любовью к Родине.
Жуткому, отвратительному лику несправедливой, грабительской войны поэт противопоставляет Землю труда и плодородия.
А для орудия крестьянского труда приберег он в своем сердце удивительно нежные слова:
Ждала тебя,
Посверкивая жалом,
Пресветлая
И легкая с руки...
Это о косе. Но с большей еще любовью – о тягловой лошади, с которой не могут состязаться в выносливости красавцы иноходцы. Для нее – «навалом степь... в снопах, в мешках, а сверх того – фуражка, а под фуражкой – думы мужика». Думы эти, конечно же, потяжелей любого груза. Поэт-философ исследовал их в длину и глубину исторических судеб нашего народа – ни о чем, кажется, не позабыл, проникая памятью в самые дальние дали, отыскав на этой дороге вечной памяти кремень-слезу, в которой сплавились все беды, все печали, все утраты и вместе с тем все радости в суровой и славной судьбе наших народов, в судьбе нашего Отечества, истерзанного ныне, не верящего в свое бессмертие...
В канун своего юбилея, вот в эти дни, он написал и о себе, и обо мне, а получилось – о всех ветеранах:
Мое седое поколенье –
Оно особого каленья,
Особой выкладки и шага
От Сталинграда до рейхстага.
Мы – старики,
но мы – и дети.
Мы и на том,
и этом свете.
А духом все мы – сталинградцы.
Нам Богом велено: держаться!
Что касается родной земли, то трудно сказать, чего за нее больше пролил наш народ – пота ли своего, крови ли. Скажем только, что того и другого пролито так много, что сравнение с морем и даже океаном не представляется гиперболой. Потому-то и дорога она нам до спазмов в горле!
Она ведь нам
Не с полочки досталась,
Родная наша,
Кровная страна,
А с-под огня,
С-под шомпола,
С-под пики,
С-под страшного
разора-грабежа.
Наконец, является образ Советской страны, редчайший по емкости и по громадной смысловой нагрузке: «Земля земель сомноженных народов, соборный свод согласных языков».
Исповедуясь в любви к Родине, поэт не забывает о своей причастности ко всей планете, о нашей ответственности перед Землей в глобальном смысле. Это ее имеет он в виду, восклицая:
Великая!
Она летит во мгле,
Ракетной скоростью
До глобуса уменьшена.
Жилая вся...
В том-то и дело, что «жилая вся», — можно ли хоть на минуту позабыть о ней, о ее судьбе, о нелегкой доле Матери всех матерей! Стрельбище, увиденное Егором Исаевым в Австрии, под Веной, в поэме «Суд памяти» перенесено на Рейн, но это ничего не меняет: и здесь те же гитлеровцы обучали будущих убийц меткой стрельбе. Сюда, на кладбище свинца, приходит однажды безработный немец по имени Герман Хорст, бывший солдат вермахта. Его осеняет: свинец – это же деньги. «Он будет пули отливать. Как все, и есть и спать». Не думать, «чье сердце, грудь и чей висок придется им прошить...»
А память?
Память – на замок,
Чтоб не мешала жить!
Вот, вот где сокрыта, может быть, самая большая опасность для всего человечества – упрятанная на замок память! Ее во что бы то ни стало надо разбудить.
Михаил АЛЕКСЕЕВ,
писатель, Герой Социалистического Труда,
лауреат Государственный премий
СССР и РСФСР. .
НОВЫЕ СТИХИ
Река Битюг
Тебя ни с чем сравнить нельзя,
Твоя слеза – моя слеза
С неисчислимых лет и дней.
Ты Волги-матушки родней,
Роднее батюшки-Днепра.
Ты лично мой пра-пра-пра-пра
Пра-пращур – чуткая душа.
Ты – долгий взгляд из камыша,
Ты – донный вздох и струйный звук…
Живи и здравствуй, мой Битюг,
Играй волной на поплавке
И не теряйся вдалеке.
Лиски
Стык за стыком, сталь по стали.
Красота – у красоты.
Город новый, город старый,
Под крылом одной мечты
Распашной. И слава Богу,
Полю брат и Дону друг:
Рельсы к западу с востока,
Рельсы с севера на юг:
Эшелон за эшелоном –
Нескончаемый поток…
Помню кашу по талонам,
Привокзальный кипяток,
Помню памятью солдата
Нары те и тот вагон,
Из которого когда-то
Нас, остриженных, – в огонь…
Добрый ты и ты суровый
У священного огня,
Хорошо, что вы с Бобровом,
Как два брата у меня.
Коршево
Мое родное, русское село.
Я в нем родился всем чертям назло
И в нем возрос. Оно всегда превыше.
Я из него пешком однажды вышел,
А дальше – подхватили поезда…
Оттуда – путь мой, а душа – туда.
Мое время
А для меня оно не бремя,
Мое неласковое время,
Мое – с подворья и с крыльца,
Мое – в моих чертах лица,
Мое – в чертах моей страны
И с той, и с этой стороны.
Оно – мой крест, мой ратный стяг,
Зарей восшедший на рейхстаг
И охвативший день в зените…
А что не так, уж извините.
Родине
Ты мне летом и зимой
Вся, как вдох и выдох мой…
От Балтийска до Курил
Мне сам Бог тебя открыл
И сказал при всем при этом:
В долг даю – тебе и детям.
Где эта улица?
Была: горел огонь,
Скворешни – выше крыш,
И где-то под гармонь
Хмельной «Шумел камыш».
Кипел кадрилью клуб,
Горелки – под луной,
Был шепот жарких губ:
Иди ко мне, родной.
Была: скрипела дверь,
Хозяин был и гость…
А где она теперь?
Ушла, брат, на погост.
• • • • •
Бога молю молитвой,
Сердцем о колокол бьюсь.
Будь ты вовек монолитной
И нескончаемой, Русь.
Неба касаюсь губами,
Плачу и радуюсь вновь.
Журки летят – память.
Утки летят – любовь.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
