Иваново детство

19.06.2012 09:25

Театр имени Вахтангова показал на Платоновском фестивале в Воронеже очень простой, смешной и трогательный спектакль про то, как хорошие люди не сумели поставить себя на правильную ногу. Так и жили, пока не вымерли.

Чеховского «Дядю Ваню» в постановке Римаса Туминаса никак не упрекнёшь в холодности и претенциозности

Московский театр имени Евгения Вахтангова показал в Воронеже, на Платоновском фестивале искусств, очень простой, смешной и трогательный спектакль про то, как хорошие люди не сумели поставить себя на правильную ногу. Так и жили, пока не вымерли.

Спектакль «Дядя Ваня» был удостоен премии «Золотая маска» 2011 года. Фото Ивана Ненашева

Удивительно, но ощущение печали передаётся зрителю во многом благодаря иронической интонации, выбранной режиссёром. Иногда кажется даже, что смотришь водевиль Антоши Чехонте. Чувство, что персонажи обречены, впервые посетило меня, когда няня (Галина Коновалова) игриво предложила доктору Астрову (Владимир Вдовиченков): «Может, водочки выпьешь?..» Даже если он откажется сейчас, через полчаса выпьет непременно. Просто чтобы не сойти с ума от скуки.

По жизни доктор идёт в костюме, похожем на ковбойский. Но не скакать ему по прериям на мустанге, не разить врагов из кольта. Ежедневно погружаясь в вонь и грязь, Астров, наверное, иногда воображает себя персонажем Майн Рида, но уже не видит в этом никакой романтики. Зато успех у женщин обеспечен. Впрочем, о проблемах местных лесов он рассуждает гораздо смелее, чем о женщинах.

Астров на сцене вечно чем-то занят: то носится с плугом, то таскает туда-сюда пожилую няню, то спьяну сколачивает из свежераспиленных досок табуретку (которая тут же под ним и ломается). Он одержим спасением деревьев, наверное, как Андрей Платонов электрификацией и мелиорацией. Хотя сам же и осознаёт бессмысленность и нелепость своей гиперактивности.

«Михаил Львович каждый год сажает новые леса, и ему уже прислали бронзовую медаль и диплом», говорит про него любящая Соня (которую играют в Вахтанговском театре поочерёдно Мария Бердинских и Евгения Крегжде).

Есть что-то детское в каждом персонаже спектакля. Они словно пытаются подражать взрослым, но делают это неумело и трогательно. Елена Андреевна (актриса Анна Дубровская), в которую влюблены, кажется, все местные мужчины, словно нашла недавно на родительской полке французский роман про роковую женщину и старательно воспроизводит потрясший её порочный образ. То невпопад ложится на пол и замирает в красивой позе, то возникает с интригующим обручем в руках.

Её пожилой супруг, отставной профессор Серебряков (Владимир Симонов) ходит по сцене то ли Петром Первым на верфи, то ли Воландом на балу, старательно выстраивает вокруг себя преданную свиту из родни, не говорит, а вещает, словно духовный лидер нации (или играющий эту роль провинциальный трагик). Однако первый же ночной приступ подагры превращает величественного Серебрякова в капризное существо, причитающее, жалующееся на жизнь даже не по-бабьи, а как-то по-девчоночьи.

Для большинства из этих людей инфантильность – хитрый способ добывания жизненных конфет: кто-то сам идёт за сладким на кухню, а эти падают на пол и капризничают, пока другие не сходят за них и не принесут. Иной случай – Иван Петрович Войницкий. Если Астрова деревенская атмосфера превратила в циника, то Войницкого она как бы законсервировала. Дядя Ваня в виртуозном исполнении Сергея Маковецкого остался недотёпистым мальчиком и в сорок семь. Мальчиком, брошенным мамой и друзьями.

Так ли уж хотел он стать Достоевским или Шопенгауэром? Сохранить своё заветное, спрятавшись от мира в полной глуши за чужими амбарными книгами, казалось более достойным вариантом жизни. Он выбрал служение другим людям – и виноват ли, что потом те не оправдали надежд? Но даже долго сердиться на них Войницкий не умеет.

Многолетняя страсть к жене своего бывшего кумира мучительна, но природа этого чувства и самому дяде Ване до конца не ясна. Попытка соблазнения Елены Андреевны максимально неубедительна для соблазняемой, а уж сам Войницкий гораздо органичнее ощущает себя, когда не нужно думать о сексе: например, наблюдая вместе с Соней затмение солнца сквозь закопченное стёклышко.

Кажется важным для понимания этого спектакля, что несколько ключевых его сцен выстроены в жанре русского пьяного разговора «за жизнь». Рано или поздно лица начинают чесаться от прилипших масок. Хочется снять маску, нацедить в стакан домашнего винца и спросить «Ты меня уважаешь?» у вчерашнего врага. В эпизодах, когда персонажи постепенно напиваются и вот-вот начнут брататься, окружающая их реальность оказывается наполнена уютом и гармонией. Кажется, и зрители проникаются обстановкой: даже с самым гротескным, самым высокомерным персонажем «Дяди Вани» хочется в эти минуты закорешиться и выпить. Стараясь не думать об утреннем похмелье.

И всё же похмелье придёт, а потом начнётся делёж имущества со стрельбой, а потом оказавшиеся в одном доме люди разъедутся навсегда. Только Войницкому и Соне некуда ехать. Со временем исчезнет и их мир: но пока один лишь Астров заметил, что вокруг уже исчезли и лоси, и лебеди, и глухари, остались болота да комары.

Но иногда и здесь можно увидеть небо в алмазах. И даже без помощи закопчённого стёклышка. Достаточно водочки выпить.

А там, глядишь, и смерть скоро.