Культура
К 100-летию со дня рождения М.А.Шолохова. Мой Давыдов
22.05.2004 00:00
24 мая исполняется 100 лет со дня рождения Михаила Шолохова. Великий писатель начинал свою творческую деятельность на воронежской земле, когда с 1915 по 1918 год учился в гимназии Богучара. Михаил Шолохов был дружен и с воронежским писателем Андреем Платоновым, помогал собрату по перу в трудное для него время. В преддверии столетнего юбилея Михаила Александровича Шолохова «Коммуна» намерена опубликовать ряд очерков, посвященных малоизвестным...
На снимке: М.А.Шолохов. 1978 год, станица Вешенская.
Фото из домашнего архива А.А.Плоткина.
Матрос Семен Давыдов из романа лауреата Нобелевской премии Михаила Шолохова «Поднятая целина» – лицо реальное. Его прототипу Андрею Плоткину пришлось не только спасаться от «бабьего бунта», но и внутренне холодеть перед взыскующим взглядом самого И.В.Сталина в кремлевском кабинете. Теперь этот литературный герой порядком подзабыт, а в годы нашей школьной юности мы посвящали ему, Давыдову, письменные сочинения, раскрывали этот яркий образ на уроках по литературе.
Если б мне в ту пору сказали, что спустя десятилетия я встречусь с тем легендарным матросом, буду сидеть с ним за одним столом и, вспоминая прошлое, пить водку, то, естественно, почел бы это за сказку.
Но это все-таки произошло – неожиданное ведь в нашей жизни встречается чаще, чем ожидаемое!
Жил до недавнего времени в Воронеже профессор – историк Иван Федорович Бирюлин. В молодости он дружил с Шолоховым, разъезжал с ним в коллективизацию в качестве «агитбойца» по донским хуторам.
– Когда я в первый раз прочитал «Поднятую целину», – признался мне Иван Федорович, – то сразу же узнал в «агитаторе с маслозавода» Ванюшке Найденове… себя. Я был тогда таким же бойким, смышленым парнишкой, который любил рассказывать о том, как очень бедно в Румынии хлеборобам живется, и что им, бедолагам, надо крепко подсобить нашим донским хлебушком.
– Ловко вы меня, Михаил Александрович, в книжку вставили! – говорю ему. А он: «Это ты, Ванюшка, ловко свою агитацию развел. Я ничего, брат, не выдумываю. Все из жизни беру». – «И своего Семена Давыдова из жизни взяли?» – спрашиваю. – «Прямо из ее гущи! – говорит. – Да ты должен знать Лебяженского председателя Андрея Плоткина. Помнишь, в тельняшке ходил?» – «Ну, как не знать! Бабий бунт у него приключился». – «Вот этот-то матрос и попал в мой роман», – сказал Михаил Александрович.
Но это было далеко еще не все, о чем поведал мне тогда воронежский профессор Бирюлин. Он сказал, что шолоховский литературный герой жив-здоров и теперь проживает в Подмосковье.
Мог ли я после такого сенсационного сообщения не спросить про конкретный адрес героя?
– Записывай! – сказал Иван Федорович. – Город Видное, улица Школьная… Так все оказалось просто!
При первой же моей поездке в Москву я, конечно же, сразу завернул в тот зеленый дачный городок. И вот он передо мною, этот легендарный матрос. И оказался он таким же, каким я его всегда представлял: в плечах просторный, сбитый крепко. И даже – в той знакомой тельняшке, обтягивающей широкую грудь. Только был этот матрос седой-седой. И темнели расщепы усталых морщин около его карих, слегка сощуренных глаз.
Потом мы сидели с ним в горнице, закусывали маринованными маслятами, собранными прямо за домом, в ельничке, и понимающе смотрел на нас из резной портретной рамы Михаил Александрович Шолохов.
– Личный его подарок, этот портрет, – потеплевшим голосом сказал Андрей Андронович. – Погляди, что там написано с обратной стороны, в уголке. «Моему старому и верному другу Андрею на добрую память. М.Шолохов, 9.9.76», – прочитал я размашистую карандашную надпись.
– А подарил он мне свой портрет, – сказал хозяин, – в Вешках. Это когда гостил я у Михаила Александровича. Последняя же моя встреча с ним была двадцать четвертого мая тысяча девятьсот восьмидесятого года. Семьдесят пять исполнилось тогда Шолохову. Со всем его замечательным семейством обнялся я. Наговорились вдосталь. И Светлана, и Саша были – старшие дети Михаила Александровича. Я ведь их еще знал, когда они, как говорится, пешком бегали под стол. А Мария Петровна, супруга Михаила Александровича, как только меня увидела, аж руками всплеснула: «Совсем не берут тебя годы, Андрей! Только погрузнел чуток. Не вскочишь теперь, поди, с ходу на коня?» «До коня ли? – смеюсь. – Полсотни лет с гаком прошло, как отказачился».
Плоткин снял с книжной полки потертый томик «Поднятой целины» и показал шолоховский автограф на титульном листе: «И у тебя и в тебе, Андрей, есть частица моего Давыдова».
– А в романе вас убивают, – говорю я.
– Меня много раз убивали, – проводит он крупной ладонью по лбу, прикрыв глаза. – А вот всем смертям назло живу!
– Как и когда это было?
– А вот как, – распрямился Андрей Андронович. – И когда знаменитый «бабий бунт» приключился. Колошматили меня бабоньки не только кулаками. И когда по решению Ростовского краевого руководства «вышибали» мы, активисты, у казаков хлебозаготовительный план… Стычка в тот год случилась у меня с одним бедовым. Как сейчас помню – Горюнов была его фамилия. «Ведь хлеб у тебя есть! – наседаю на него. – Ведь ты, шельма, даже за заплату на чириках берешь с казаков по фунту пшеницы!» – «Хлеб-то у меня, председатель, имеется, – говорит, – да ит он мой, а не твой!» И добавил ядовито: «Ну, хучь застрели меня, а хлеба я тебе не дам!» Все во мне закипело тут. «Ах, не дашь? Тогда сам и застрелишься!»
И сую ему свой наган со взведенным курком. Принял он пистолет молча. Направил ствол в шею и спустил курок. Но никакого выстрела, конечно, не получилось. Наган перед этим я успел разрядить за своей спиной и с пустым барабаном всучил казаку. Ну, вроде последнего жизненного испытания ему тогда устроил. Припомнил мне потом Иосиф Виссарионович это испытание…
– Сталин?
– Он! Уж и не чаял я, что выберусь целым из его кремлевского кабинета. Вместе с Шолоховым и еще одним активистом вызвал нас. А перед этим было шолоховское послание Сталину о вешенских перегибах. Михаил Александрович написал ему о Ростовской особой комиссии, о том, как она под угрозой расстрела и прочих кар бросила весь наш актив на выбивание хлеба любой ценой. Сломать, мол, надо кулацкий саботаж! Станицы, не выполнившие план хлебозаготовок, заносились на так называемую «черную доску». Нет, нет это тебе были не шуточки! За той доской стояли поголовные аресты, конечно, «тройки» с вынесением высшей меры наказания. Не знаю, сохранился ли в архиве тот шолоховский «SOS». Но вот копию другого его послания я храню. Это письмо нашему общему другу Петру Кузьмичу Луговому, бывшему секретарю Вешенского райкома партии.
«Дорогой Петя, – прочитал я. – Не писал потому, что не было времени писать. События в Вешках приняли чудовищный характер. Плоткина исключили из партии. Прямо на бюро обезоружили и посадили. Обещают высшую меру.
Лучших людей сделали врагами партии и народа. Дело столь серьезное, что, видно (если возьмут широко), привлекут и тебя. Короче, все мы оказываемся… Я не могу снять и с себя ответственности, если так стоит вопрос. Выходит, что вы разлагали колхозы, грабили скот, преступно сеяли, а я знал и молчал… Это настолько нелепо и чудовищно, что я не подберу слов. Более тяжкого, более серьезного обвинения нельзя и предъявить. Нужно со всей лютостью, со всей беспощадностью бороться за то, чтобы снять с себя это незаслуженное позорное пятно!
Из партии уже исключено около трехсот человек. Это до чистки… Район идет к катастрофе. Что будет весной, не могу себе представить даже при наличии писательской фантазии. Писать бросил. Не до этого! События последнего времени меня несколько одурили. М.Шолохов. 13.11.33г.»
– А события были такие, – тронул недопитую чарку Андрей Андронович. – Не сумел осилить наш колхоз имени Буденного спущенного плана. Ну, и под арест меня. В подвал вешенской милиции кинули. С месяц томился я там с моими товарищами. А Михаил Александрович – действовал. Он писал Сталину об отчаянном положении, просил немедленного вмешательства и помощи. А потому ему из Кремля – ответная телеграмма. Я и посейчас помню ее текст дословно: «Ваше сообщение получил. За сообщение благодарю. Почему поздно сообщили? Назовите цифру необходимой помощи. Привет. Сталин».
– В тот же день выпустили нас, приговоренных. Седьмого апреля 1933 года снова взялся я за колхозный руль…
Андрей Андронович встал из-за стола, вынул из-за оборотной стороны шолоховского портрета бережно свернутую записочку. Она вся пожелтела от времени. «Андрей, – прочитал я, – гражданка эта из твоего колхоза. Муж ее Кривошлыков М.П. принят в к-з недавно: до этого был единоличником. Работает он один, а семья, кроме него, пять человек: бабка 80 лет, жена и трое детей, старшему из которых – пять лет.
Совершенно ясно, что все они не могут прокормиться хлебом единственного работника. Детей в ясли не принимают. Мать не может идти в поле, так как бабка очень ветхая и за детьми не углядит. Надо поддержать. Рассмотрим это дело. У них взята корова за невыполнение семзасыпки. Нельзя ли вернуть корову?
Как у тебя дела? Когда же ты, рыбий глаз, кончишь колосовые? Ведь это же позор! 23.05, а ты молчишь.
Ну, желаю успешно сеять. Жму руку!
М.Шолохов. 23.05.33г.»
– Сталин нас вызвал к себе в Кремль второго июля, – продолжал рассказ Андрей Плоткин. – Как только минули мы с Михаилом Александровичем Боровицкие ворота, тронул он меня за локоть, улыбнулся: «Выше голову, матрос! Двум смертям не бывать…» А дальше? Дальше было как во сне. «Садитесь!» – кивнул нам Сталин. Он расхаживал по кабинету с курительной трубкой. Потом кивнул председателю партколлегии Шкирятову, чтоб тот докладывал. «Наша коллегия, – начал он, – подтверждает факты беззакония. По решению крайкома всех колхозников поголовно за невыполнение подворного плана хлебопоставок (часто непосильного) обвиняли в кулацком саботаже со всеми вытекающими отсюда последствиями». – «Вот оно, это самое головокружение от успехов! – прервал Сталин Шкирятова. – Тут произвол». – «Да, да, произвол, – подхватил Шкирятов. – Вот и товарищ Плоткин давал казаку Горюнову револьвер, чтоб тот застрелился».
Сталин начал набивать трубку: «Ну-ка, ну-ка, товарищ Плоткин, расскажите, как это было!» Куда мне деваться? Стал я, как на духу, все рассказывать. Когда дошел до того места, когда Горюнов взял мой револьвер и, направив его себе в шею, спустил курок, Сталин чуть подался вперед: «И упал?» – «Да нет, не упал…» – «Как же так? Осечка?» Объясняю, почему не упал. Сталин спрашивает: «А если в боевом гнезде вдруг остался бы патрон?» Отвечаю вождю, что и эту оплошку исключил я фактически: загодя пересчитал за спиной все разряженные патроны. Это раз! Во-вторых, мы были с казаком один на один в спящем хуторе. И если б с моей стороны вышла промашка, то Горюнов при таком раскладе дел обязательно пальнул бы в меня, а не в себя! Сталин смерил меня своим прищуром, добавил, что послезавтра разговор будет продолжен…
Через день мы снова были в сталинском кабинете. Появился Иосиф Виссарионович, незаметно выйдя из боковой двери. Чуть кивнул: «Здравствуйте, товарищи!» Молча стал раскуривать трубку, расхаживая. Сейчас скажет, – пронеслась мысль, – набедокурили вы, казаки-разбойники, крепко. И за это не будет вам никакого прощения от партии! «Ну, как наш Алексей Максимович? – обратился вдруг Сталин к Шолохову, не замечая никого вокруг. – Не болеет?» Шолохов ответил, что Горький встретил его хорошо. Они душевно побеседовали, и здоровье его, похоже, налаживается.
Потом Сталин повернулся к нашей группе (кроме нас с Шолоховым в кабинете находились двое ответственных товарищей из Ростовского крайкома) проговорил: «Секретариат Центрального Комитета обсудил вопрос о колхозных перегибах и принял решение. Я вам зачитаю». В тексте по пунктам перечислялись ошибки краевого руководства. Пофамильно перечислялись и мы, «казаки-разбойники», у которых «закружились головы от успехов». После перечисления Сталин спросил: «Может, кому-нибудь что-то непонятно? Я прочитаю еще раз».
Решением ЦК мне и еще одному вешенскому товарищу были объявлены строгие выговоры и воспрещена дальнейшая работа в Вешенском районе. Все другие карательные пункты касательно нас – исключение из партии, отдача под суд – аннулировались.
– А дальше… Дальше, братишка, было у меня, как у того матроса, которого списали с боевого корабля на сонный берег. Опять начал я слесарить в родном Днепровском затоне города Киева, опять обрядился в старенький флотский бушлат, и никто из наших судоремонтников и думать тогда не мог, по каким штормам-бурям уже успела поносить меня новая жизненка.
На прощание Андрей Андронович Плоткин подвел меня к книжному шкафу, вынул уже порядком обветшавший томик «Тихого Дона».
– Третья многострадальная книга, – проговорил он. – Там, в Москве, я получил ее в подарок от Михаила Александровича. «Андрею Плоткину, – прочитал я на внутренней обложке, – другу-«перегибщику» на память о замечательном 1933 годе и о Вешенском районе, а также о совместном пребывании в Москве и событиях, бывших за это время. М.Шолохов. 6
Что было дальше? Дальше, спустя год, опять я был у Давыдова – Плоткина, Лебяженский колхоз имени Буденного, – вернул Сталин шолоховского матроса по ходатайству колхозников на старое место! Потом была у матроса новая ударная работа на износ, с выговорами и орденами: строительство гидроэлектростанции, возведение домны на Урале, директорство на крупном станкостроительном заводе, выполнение других горячих заданий на маршевых точках СССР.
Прошлое легче порицать, чем исправлять.
Я долго переписывался с погодком Шолохова Плоткиным. Но теперь Видное молчит. Ушел и он в мир иной…Владимир Петропавловский.
Вешенская – Воронеж – Москва.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
