Киногид. Суд присяжных, как способ игры на публику

Что и говорить, получивший «Золотого льва» на последнем Венецианском фестивале фильм «12» Никиты Михалкова сделан отменно. Здесь много чего, что позволяет с восхищением сказать: Никита Михалков – настоящий профессионал, мастер своего дела, «штучный» режиссер. Но… Что-то царапает меня при размышлениях о фильме, не дает покоя.

Что и говорить, получивший «Золотого льва» на последнем Венецианском фестивале фильм «12» Никиты Михалкова сделан отменно. Здесь и напряженность сюжета, позволяющая в классическом триединстве места, времени и действия держать постоянно внимание зрителя в течение двух с половиной часов. Здесь и потрясающие актеры, каждому из которых предоставлено право подробного высказывания о своем персонаже. Здесь и отрывочные болезненные воспоминания чеченского мальчика, своей картинностью оттеняющие слишком разговорный фон. Да много чего, что позволяет с восхищением сказать: Никита Михалков – настоящий профессионал, мастер своего дела, «штучный» режиссер.

Но… Что-то царапает меня при размышлениях о фильме, не дает покоя. Пытаюсь понять, «заценить» ускользающую мысль… Вот и идут двенадцать присяжных из ремонтирующегося здания суда в соседнюю школу, где в спортивном зале им и надлежит вынести свой вердикт. Сопровождающий их Адабашьян – как фирменный знак михалковского фильма, его своеобразный талисман. Его присутствие сразу настраивает на лицедейский лад.

Все присяжные очень спешат по своим делам и намерены быстро покончить с простым, на первый взгляд, делом. А приговор, который им надлежит утвердить, очень суров, и хотя бы для проформы нужно его обсудить, не говоря уж про человеческий фактор. Меж тем, после первого же предложения председателя (в роли которого сам Никита Михалков) – «Виновен» – все бодренько поднимают руки. Ошеломленный зритель (я, во всяком случае) говорит себе: «Да, не хотел бы я, чтобы мое дело разбирал такой вот суд присяжных!..» Затем тебя вдруг озаряет: «Да в этом-то и фишка! Режиссер хочет сказать, что все эти западные штучки не про нас, у нас судьба человека в мах решается, без обсуждений».

И вдруг обнаруживается, что один (Сергей Маковецкий) не голосовал. Сомневается он, видите ли, в виновности этого чеченского пацаненка. И рассказывает историю своего падения и возрождения. После этого в рядах присяжных начинаются хаос и смятение, а также повальная исповедальность, в результате чего все приходят в прямо противоположному выводу «Не виновен!»

В монологах действующих лиц затрагиваются много болезненных проблем нашего времени: и отношение к «лицам кавказской национальности», и еврейский вопрос, и любовь пожилых мужчин к молоденьким девушкам, и отношения с детьми – да много чего! На каждую проблему есть свой актер, которому дана такая «цыганочка с выходом». Михалков любуется ансамблем действительно первоклассных артистов, которым он предоставил возможность блеснуть своим талантом.

Но в этом «параде-алле» как-то тонет основная проблема: а был ли мальчик, то бишь виновник, из-за которого весь сыр-бор? В отличие от чересчур разговорчивых героев все связанное с мальчиком дано картинками, вспышками каких-то обрывочных воспоминаний, стоп-кадрами. Судьбу его складываешь в процессе фильма, как мозаику. Причем отношение его к приемному отцу – русскому офицеру, за убийство которого его и судят, – никак не проявлено. Сделано это, конечно, ради интриги, ибо убили-то совсем другие лица, отнюдь не кавказской национальности.

Это в процессе заседания присяжных блестяще выявляет один из участников (вот кому следователем-то работать!). Венцом всего разбирательства становятся слова председателя о том, что мальчику лучше сесть в тюрьму, а то его тоже убьют (а что, в тюрьме этого не может случиться?) Но в конце, пустив скупую мужскую слезу о чести русского офицера, он берет мальчика под свое покровительство. Надо думать, теперь он будет жив, здоров и счастлив.

Не верится мне в такой финал. Я, может, не очень разбираюсь в стратегии этой войны, но боль ни в чем не повинного ребенка понять могу. И сострадать – тоже. Но мальчик в фильме в основном показан в огневой пляске горцев, а больше я о нем ничего не успеваю узнать. Стало быть, не успеваю полюбить, чтобы сострадать. Разве что умозрительно. А мне как зрителю этого мало. Мне хочется не блеском игры восхищаться, а болью режиссера за судьбу человеческую проникнуться. А ее-то как раз и нет.

В картине несколько раз повторяется кадр: убитые наши солдаты в неестественных позах под проливным дождем. Кадр красив, даже изыскан. Но подобная красота представляется мне кощунственной. Стремление многих наших режиссеров снимать «под Голливуд» не всегда оправданно: у них своя история, у нас – своя. Плохо сочетаются и прорусские взгляды Никиты Михалкова со стремлением делать кино «как у них» да еще с обязательным прицелом на Канны и Венецию. Желание угодить всем унижает достоинство художника.