Литературная среда. Анатолий Кобзев. Стихи

На третий день... Еще не смерклось. Услышав ангельский хорал, Униженный досрочной смертью, В мученьях Пушкин умирал.

Покаялся. Душа страдала. И сам, как проклятый, страдал. Душа сквозь тело прорастала, Рвалась в пугающий астрал.

Пушкин

На третий день... Еще не смерклось.
Услышав ангельский хорал,
Униженный досрочной смертью,
В мученьях Пушкин умирал.
Покаялся. Душа страдала.
И сам, как проклятый, страдал.
Душа сквозь тело прорастала,
Рвалась в пугающий астрал.
Не ждал. Накаркали вороны.
Достала все же клевета.
Лежал, уже приговоренный
Смертельной раной живота.
Слова гортанью шли все тише,
Хоралом тем поражены.
И сразу увели детишек,
Уняли слезы у жены.
Летели, жаля яркой нитью.
Коснулись крыльями. Затих.
Поверил: «Выше поднимите».
Как раньше он не видел их?!
Вцепился, душенька, в одежды,
Уже не чувствуя земли.
То были ангелы надежды,
Они его и унесли. Владимирский собор

Небесным золотом охвачен
Духовный отческий упор.
Покуда вновь не раскулачен,
Воспрял Владимирский собор.
Утоптанным холмом Задонска
Паломник сирый, двинусь я
Туда, где мрет в ремонтных досках
Россия сдавленная вся.
Заждавшаяся появленья
Мирян не только за борщом,
За монастырским покелейно
Видать, за чем-нибудь еще.
Где молится мужик здоровый,
Покаявшись, зайдясь в слезах,
И Николая Муравьева
Не тронут генеральский прах.
Распахом врат тяжелых встречен,
Шагнувший в огнище свечей,
Нещадно жизнью изувечен,
Нельзя чтоб здесь я был ничей.
Где равно души умещая,
Вобравшая молитв сполна,
Святого Тихона мощами
Вдыхает храма глубина.
Не второпях монахи-братья
Наводят экономный лоск, -
В совочек споро подбирая
Свечной на плиты стекший воск.
Не там, где надо, слуги ищут.
Господний в душах наш редут.
Подали б людям на жилища,
А храмы, эти подождут.
Безумья рвущая одежды,
Освобождаясь от вериг,
С последним ужасом надежды
Издаст юродивая крик.
На выходе светло уколет
И на мгновенье шаг собьет
Зажатый краем колокольни
Верховных ангелов полет. • • • • • Воронеж, будь как прежде и досель
Поэзии разительных ударом,
Явившим миру чистую купель
Кольцовского стремительного дара.
По ходу прихвативший невзначай
И чудом сохранивший напоследок,
Никитинскую позднюю печаль,
Слетевшую с ольховых драных веток.
Я слизываю с губ твой горький снег.
Моей души не стал ты средоточьем.
«Воронеж-нож», как Мандельштам пророчил,
Готов поэтов удостоить всех.
Немыслимо высоким этажом
В тебе, родном, уже в мою эпоху
Жигулин жил, Прасолов, Мелехин –
Сиротами, как при отце живом.
Дотягиваться до бессмертья их
Я даже и при случае не буду.
Поэзию, как мать с отцом родных
Заранее не выбирают люди.
Ты - сердца моего кровавый жгут
, Нерасположенный к земному раю.
В Воронеже поэты не живут,
В Воронеже поэты умирают.
За это мною, выжившим назло,
Ты присно поделом помянут всуе,
Кого не взял, ярясь в годину злую
Под мощное и нежное крыло.
Моршанско-кшенский я роднюсь к тебе,
При жизни избежавший стыдной славы,
Униженный на площади Заставы,
Играю одиноко на трубе.
Отягощенный любовью неспроста,
Исхлестанный вначале властной плетью,
Поэтом в городе я сам предстал
Над бездной сразу двух тысячелетий
Но камня за спиной не держу,
Я воздухом, меня ты проворонишь,
Весенним грозовым твоим дышу,
Божественно-мучительный Воронеж.

Анатолий КОБЗЕВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.