Культура
Литературный Воронеж. Виктор Попов, «Песок белее мела»
08.12.2003 00:00
Два дня и две ночи висела песчаная хмарь. Воздух был рассыпчато-желтым, небо тоже непроницаемо желтое, в оконных стеклах плотная желтизна сползала широкими пластинами. В каждом доме двери были окутаны одеялами, и все же по невидимым щелям песчаная пыль проникала в комнаты; под ногами хрустело, вода стала мутной, и, как ни процеживали, все равно желтая муть оседала на краях посуды. Воду кипятили, но это не помогало и приходилось процеживать по несколько раз. На третий день прояснилось. Утром Василий Егорович вышел на улицу и ахнул: дом был завален песком до половины окон. Дороги нет. Где совсем недавно стлался асфальт, сейчас лежала ровная песчаная гладь. На другой стороне улицы дома стали чуть ли не...
Рассказ
Два дня и две ночи висела песчаная хмарь. Воздух был рассыпчато желтым, небо тоже непроницаемо желтое, в оконных стеклах плотная желтизна сползала широкими пластинами. В каждом доме двери были окутаны одеялами, и все же по невидимым щелям песчаная пыль проникала в комнаты; под ногами хрустело, вода стала мутной и, как ни процеживали, все равно желтая муть оседала на краях посуды. Воду кипятили, но это не помогало и приходилось процеживать по несколько раз.
На третий день прояснилось. Утром Василий Егорович вышел на улицу и ахнул: дом был завален песком до половины окон. Дороги нет. Где совсем недавно стлался асфальт, сейчас лежала ровная песчаная гладь. На другой стороне улицы дома стали чуть ли не на половину урезанными, и только синеватые ставни, еще закрытые наглухо, высовывались и как бы показывали глубину ушедших в песок ошелеванных стен.
Радио сообщило: песчаная буря, нахлынувшая со стороны Калмыкии, улеглась. Погребенными остались отроги Хопра, лес на их берегах, еще не кошеная пойма. В ближайшие дни такой непогоды не предвидится.
Мария Павловна, жена Василия Егоровича, посоветовала дать телеграмму сыну в Воронеж, – пусть отпросится на работе и приедет, одним старикам трудно придется. Ведь предстоит откопать не только дом, сарай, баз, но и дорогу хотя бы перед своим домом, а то, не приведи Бог, если что случится, даже скорая помощь не подъедет. Василий Егорович отказался наотрез: не в один день, а все же управлюсь, нечего парня отрывать от дела, да и вообще не стоит поднимать тревогу. В конце концов не их одних замело, а всю улицу, даже скорее всего – все село. Ну и всем миром отобьются от неожиданной напасти. Всем миром, это тебе не просто помощь какого-то одиночки, хотя он и молодой и в полной силе. Мария Павловна сжала губы, отвернулась от окна. С ним, старым упрямцем, лучше не спорить, как зарубит свое, то никакими молитвами не убедишь.
Василий Егорович вышел в сенцы, начал греметь железками; одну лопату осмотрел, – маловата! совковую бы, да где ее сыщешь, отдали кому-то навоз на огороде раскидывать, да и с концом. Осмотрел другую лопату, эта побольше первой, но тяжеловата. Впрочем, когда это работа с лопатой была легким делом? Так что – сойдет. А первую лопату засунул к стене, за ларь, чтобы старуха не отыскала, ее ведь не удержишь, когда он приступит к работе. Не ее дело ворочать землю, хотя она и песчаная, а все же не пух, вовсе не пух, так что подальше от греха, сиди, старуха, да поглядывай.
Первым делом начал откапывать окна. Песчаная метель только что закончилась, а песок уже успел утрамбоваться. Наверно Василий Егорович стал малосильным, устраивал себе перекур едва ль не через каждые полчаса. Все есть: и малосилие, и песок вовсе не песок, а пылевидная глина. Как говорится, – одно к одному.
Откопав окно, он тут же протер стекла влажной тряпкой и в доме повеселело.
– Без тебя сумею! Окна так не вытирают! Вот как надо! – наставляла Мария Павловна. Она держала в руке ведро с водой и какой-то полиэтиленовый пузырек. Из этого пузырька брызнула на стекло и сухой тряпочкой начала водить по скрипучему стеклу.
– Трудись, трудись, – проворчал Василий Егорович. Он воткнул лопату в песок и рукавом смахнул пот со лба.
Уже не впервые за день удивился самому себе. Весь худой, ну, не совсем кожа да кости, а все же худой; ему казалось, что все, кто рядом, слышат как гремят кости, когда он отбрасывал песок и вместе с этим песком будто улетали в сторону куски его тела. Откуда влаге взяться? А вот потеет, да еще как! словно насосом беспрестанно подают воду из Хопра.
– Сначала отаву скосил бы, а уж потом брался бы за свою скрябку, – опять посоветовала Мария Павловна.
– Скошу, успею, не это главное, – по-деловому ответил Василий Егорович. «Дело минутное, следовало бы побриться, – ощупал он жесткую щетину на щеках. – Старуха права, тут нечего петушиться. Ладно, успеется, дорогу расчистить бы, а уж потом очередь окон. С нее, с дороги, следовало бы начинать, а я как-то что поближе…»
Окинул взглядом соседние дома. Никого на улице. «Заживо, что ли, засыпало?» Постоял в раздумье, отнял у Марии Павловны ведро.
– Сходи-ка вон к нему, к соседу, ну – к Кузьме. Чего это он помалкивает? Живой ли?
Мария Павловна одернула передник и как бы расправила плечи. А чего расправлять? Питаются они со своим стариком как и все на их порядке, но далеко не у каждого такой большой живот. Не совсем уж охальный, как у рыжей Танюхи, а все же великоват; как родила своего единственного, так с той давней поры все и осталось. Зато на лице ни одной морщинки; не лицо, а яблочко ровное, разглаженное, с двумя четкими коричневыми семечками под бровями.
– Хватит прихорашиваться, – поторопил Василий Егорович. – Сходит, чего это он не выходит?
Мария Павловна еще медлила, будто решалась на что-то важное. И вот решилась. Отняла зачем-то у Василия Егоровича ведро, подержала, легонько покачивая, и поставила у своих ног. Вздохнула.
От Кузьмы она вернулась быстро. Сердито и недовольно сопела.
– Иди сам… Разговаривай…
– Ну, говори, тянуть, что ли, из тебя?
– А чего тянуть? Он сказал: чистить дорогу не собирается.
– Во-о!.. – удивился Василий Егорович. – Интересно-о…
Каждый шаг ему давался с трудом, он словно утопал в песке.
– Во-о, деляга-а… Ну и деляга-а… – бормотал, приближаясь к высоким тесовым воротам.
Эти ворота Кузьма соорудил недавно, когда разогнали колхоз. Да он их вовсе не сооружал, а забрал у всех на виду; они стояли без надобности у бывшей колхозной усадьбы, ничего не загораживали, так как загораживать пустоту не было смысла, все давно растащили, даже кирпичные стены коровника начали таять. Уложил эти ворота напротив своего дома, поджидая, не спохватятся ли? Пронесло безболезненно, и тогда Кузьма поставил четверть самогона мужикам за установку. Теперь не подкопаешься, ворота стоят по-хозяйски оприходованные. Весь двор Кузьмы получил как бы самое важное звено и теперь надежно огражден, просто так посторонним не пробраться ни туда, ни оттуда.
Кузьма сидел, съежившись, будто случайно оказался в этом доме и за этим столом. Ноги тесно подогнуты, а руки орудовали только на уголочке стола. Но зато как орудовали! Во всем – аккуратность, точная взвешенность. Сало, яичница, огурцы…
– Садись, – учтиво указал он на табуретку около стола.
– Я уже… Мы со старухой давненько управились с этим делом… Спасибочко…
Старательно, остро наточенным ножом Кузьма отсек ломтик сала, осмотрел его со всех сторон и только тогда прямо с кончика ножа отправил в рот. Потом взял огурец…
«Как это можно столько времени расходовать на еду? – недоумевал Василий Егорович. – По-нашему как: быстренько поел и – за дело!..». Но Кузьма, как видно, никуда не спешил. Опять же остро блеснувшим ножом располосовал на тарелке кружочки расплатованных яиц. «Как скажешь, из другой деревни. Нет, не из деревни, а откуда-то издалека, все не по-нашему. Живем рядом, а оказывается, кое-чего не знаем, – размышлял Василий Егорович и осуждающе смотрел на неторопливость Кузьмы. – Не спрашивает, по какому делу к нему зашел. В конце концов, мог бы не чваниться, он все-таки намного моложе, мужик в самой силе, уважил бы старика, обговорили, что надо, ну и дальше питайся на здоровье. Нет, наверное, ошибся, не важничает он, судя по напряженному взгляду внутрь себя, о чем-то думает. И не просто думает о пустяке, а – по-серьезному…»
– Что будем с улицей, с дорогой, то есть? – не дожидаясь окончания трапезы хозяина, спросил Василий Егорович. – Почистить надо…
– Не мое это холостяцкое дело. Дорога…Ко мне – никто и я – ни к кому, – захрустел Кузьма огурцом.
– Как же так… При чем тут холостяк ты или нет… Улица, вся дорога, все – общее…
– Ну и что из того? Если охота – чисть, разгребай. Без меня.
– Послушай, Кузьма…
– Слушать нечего. Эта песчаная напасть самое настоящее стихийное бедствие. Понял? Как землетрясение, наводнение, ну и все прочее. Соображать надо. Вот я и соображаю… Государство должно дорогу и всю улицу привести в порядок. Так полагается, когда бедствие. Людям даже новые дома ставят. Понял? А мы что, совсем рыжие?
Кузьма управился наконец со своим завтраком. Убрал тарелки, над раковиной под холодной водой сполоснул их, смахнул со стола крошки. И тогда уставился на Василия Егоровича широко открытыми невинными глазами. «Ну и совесть у человека, – почему-то подумал Василий Егорович, хотя ни в чем еще не обвинил соседа. – Наивный, непогрешимый… Глаза ребенка…»
– Ты самый уважаемый на улице, самый… пожилой. Тебе, как говорится, и карты в руки – хлопочи. В сельсовет обратись, до района следует добраться… Пусть присылают бульдозеры всякие, рабочих, ну и… Делай дело, но меня… без мобилизации. Понял?
– Начинаю понимать…
– А чего ж тут… Хочешь знать, нам должны заплатить за ущерб. Огороды, считай, засыпаны, а кто возместит? Ежли по закону, то обязаны заплатить! Об этом должна голова болеть, а не о всяких твоих мобилизациях. Ежли сделаешь, то вся улица тебе в ноги поклонится, ну и ежли просто так, ну… разговоры так и останутся разговорами, как у баб на районном базаре.
– Понимаю-ю… – почему-то опешил Василий Егорович. – Я думал, у нынешних мужиков ума побольше, чем у нас – стариков. А уж о силах говорить нечего. Я вот чуть ли не от каждой лопаты потею…
– Ну и потей на здоровье, никто не заставляет.
– Так ведь и заставлять не надо!
Василий Егорович встал, все еще рассматривая широко распахнутые глаза Кузьмы.
– Обиделся, что ли? – спросил Кузьма. – Не на что обижаться, я тебе о самом настоящем деле говорю. Вот и действуй. Ну-с, побалакали? Хватит! Мне некогда, серьезное дело, неотложное.
– Это что ж такого – неотложного? В нынешней такой уличной обстановке?
– А вот то-о… Все расскажи да покажи… Бугая покупаю! Считай, уже купил… Привести надо. – У Кузьмы заблестели глаза. – Настоящего бугая! Не игрушку!
– Ничего не понимаю… Зачем? У тебя ж коровы никогда не водилось. Фермером, что ль, задумал, как по-нынешнему кулаков именуют?
Кузьма достал из-под кровати кирзовые сапоги, кряхтя, натянул сначала на правую ногу, потом на левую.
– В ботинках неудобно, песок засыплет… Наши толстосумы, слыхал, каких-то симментальских коров из-за границы выписали. Из Голландии, что ли? Не все ли равно. Породистые, очень даже молочные, так о них говорят. А своих – на бойню. И свово бугая тоже. Им, заграничным, видите ли, свово бугая подавай, их породу не стоит ломать нашими производителями. Культура-а… Вот я и спасу свово бугая.
– Ну и ну… Спаситель нашелся. Брешешь чуть не на каждом шагу.
– Не брешу, вот те крест! – Кузьма повернулся к переднему углу с иконами, размашисто перекрестился. – Заграничные бугаи еще не понятно какими окажутся на нашей земле, а свой, вот он, всегда пригодится, ежли что.
– Шел бы ты в эти самые фермеры. Земли вон сколько пустует…
– И не подумаю! Там надо вкалывать, да еще как! А на хрена мне, одиночке, такая наука? А у меня – бугай, свой производитель. Один на все село, кому-то именно свой будет нужен. Вот и поведут коров ко мне, ну… не совсем ко мне, а к моему бугаю. – Кузьма засмеялся, зачем-то взял со стола спичечную коробку, потряс ею. В коробке мелко, еле слышно, загремело, и он кинул ее на кровать, обтянутую синим байковым одеялом. – Поведут, уважаемый Василий Егорович, за денежки. У людей коровы должны быть стельными, а иначе зачем они… За денежки! Опять же, дорогой соседушка, не терто – не мято… А дальше толкач муку покажет. Дальше, может, с тобой вместе развернемся…
– Куда уж мне… Я свое отразворачивался.
– Вот потому с вами – стариками мало кто хочет связываться. Вы нас – молодых, судя по всему, переживете, а вот от новенького в жизни, как от мух, отмахиваетесь. Ну и живите себе! А мы – себе! А я, например, откормлю свово бугая, все аж залюбуются. Откормлю себя тоже, вот посмотришь.
Кузьма ликовал в предчувствии огромной удачи. Он представлял, как люди будут проситься со своими коровами на прием к откормленному бугаю с лоснящимися боками, как он, Кузьма, станет торговаться: очередь, братцы, есть очередь, всех односельчан он, конечно, уважает одинаково, но тут, сами понимаете, хороший производитель обязан хорошо питаться, чтобы постоянно быть в силе. А коли хорошо кормить, то и цена за обслуживание будет, ясное дело, повыше. Так что, кто по приличному заплатит, тот и пройдет в первую очередь… Заграничные бугаи, может, окажутся лучше своего производителя, не это еще баба на двое гадала, да и он, Кузьма, не допустит, чтобы его бугай исхудал, уступил первенство.
Кузьма уходил, неторопливо разгребая сапогами песок. Василий Егорович проводил взглядом, все еще удивляясь хозяйственной лихости соседа. Чего не ожидал от Кузьмы, того не ожидал! Конечно, всякое бывает, но такой прыти…
– Чего так долго? – озадаченно встретила Мария Павловна. – Уговаривал, что ль?
– Какое там… Попробуй, уговори… Неси воду, с окнами надо пораньше управиться, а потом уж за остальное, хотя бы перед своим домом.
Он взял лопату, опять почувствовал, какое это нелегкое дело ворочать песок. Или лопата велика, больно уж неподъемная? Но ведь – надо! Пока что Василий Егорович рассчитывает только на себя… Ну и не отлынивай. Силы еще есть, так что расходуй их, не жмись, не приберегай для развития своей лени… Но – с умом расходуй, с умом! – рассуждал сам с собой Василий Егорович.
Кузьма появился из-за угла, огибая высокий дом Масловых. Шел он непривычно медленно, то и дело подергивая веревку. Вел бугая. Один конец веревки привязан к кольцу, что было в мокром носу бугая, конец этот болтался как маятник у старых поломанных часов, другой конец Кузьма намотал на руку. Если бугай начинал противиться, то Кузьма тут же дергал за кольцо и непослушание прекращалось. Шел, не поворачивая головы на окна соседей, действительно, будто аршин проглотил. Видите, что он ведет?! Видите, какой он хозяин?! Но вы еще не такому будете свидетелями, многое впереди!
Бугай – могучая скотина, грудь широкая, прямо-таки на пол-улицы, сильные клешневатые ноги, вдавливаясь, пытались пробиться до асфальта, а то и до земли сквозь песчаную толщу, рога как вставленные в голову толстые изогнутые дубки с заостренными наконечниками, голова надменно поднята. Было удивительно, как играющая мускулами живая махина слушается какого-то двуногого существа? А ведь слушается! Дернет Кузьма за веревку и, пожалуйста, махина становится послушной, как робкая овечка; опустит веревку, и бугай уже гордо вскидывает голову, что очень нравилось хозяину. Вот он, Кузьма, какой! Вот как его понимает приобретенная скотина.
У своего дома Кузьма остановился, снял с руки веревку и набросил на плетень. Ворота скрипели, а все же открылись. «Надо бы смазать, от песка очистить, – подумал Кузьма, – Как же прошляпил… Ничего, дело поправимое».
У порога лежала заранее приготовленная хворостина, в хозяйстве со скотиной без нее не обойтись. Он быстро скинул с плетня веревку и потянул бугая во двор. Но бугай не двинулся с места. Упрямо мотал головой и было видно, что ему больно, а – ни шагу! «Чужой двор! – догадался Кузьма. – Ничего, голубчик, привыкнешь. Заставлю!» Хворостина в его руке просвистела стремительным коршуном. Но бугай даже не пошевелился. Хлестнул еще раз. И откуда у этой здоровенной рогатой махины взялась шустрость? Бугай в один миг развернулся, у Кузьмы выпала веревка и он увидел перед собой красные разъяренные глаза…
Бугай поддел Кузьму рогами, бросил на песок, снова подбросил, да еще и наступил широкой клешней на живот своего обидчика…
Отфыркиваясь, растягивая по песку толстую струю густой слюны, косясь на сбежавшихся мужиков, какое-то время он стоял перед распахнутыми воротами. И пошел обратно.
– Домой, – догадался Василий Егорович, будто это сейчас было самым важным. Потом спохватился: – Скорую вызвать!
– Какую скорую?! Не проедет! – прокричала Мария Павловна. – Зачем? Мужики, поглядите… Он же совсем… Он совсем готов! Боже мой! Боже мой!.. – запричитала, заохала.
Люди вокруг стояли, оглушенные. Никто, даже Василий Егорович, долго не смели прикоснуться к распростертому на песке окровавленному телу, к руке, вытянувшейся из рукава, что была уже белее мела.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
