Культура
Неужели вовек невозможна справедливость на русской земле?
12.09.2008 09:50
На исходе второй нашей Отечественной войны и Второй мировой по прусской земле месил зимнюю слякоть со своей наступательной батареей офицер-артиллерист, будущий знаменитый писатель, несший в своем сердце трагедию России ХХ века, трагедию народа. Меж боями вглядывался в «иррациональную» даль Истории, за скупыми, хмурыми прусскими холмами угадывая Танненберг побед и Танненберг поражений.
Александр Солженицын. СОРОКОВИНЫ
На исходе второй нашей Отечественной войны и Второй мировой, в начале сорок пятого, когда уже был близок конечный разгром фашистской Германии, по прусской земле – хранительнице роковой пяди «Танненберг» – месил зимнюю слякоть со своей наступательной батареей офицер-артиллерист и будущий знаменитый писатель, несший в своем сердце трагедию России ХХ века, трагедию народа. Меж боями вглядывался в «иррациональную» даль Истории, за скупыми, хмурыми прусскими холмами угадывая Танненберг побед и Танненберг поражений.
Пир победителей? Реванш – за реванш? Возмездие? Единый мир словно бы мстил самому себе, поделенному…
Письма «задумчивого» офицера, в которых он подверг сомнению непогрешимость верховной власти, оказались для него не только роковыми, но и провиденциальными. Жестко завязывается узел судьбы. Солженицына при самом конце войны осуждают на восемь лет – тюрьма, лагерь, ссылка. И – стезя судьбы – ни лагерный режим, ни страшная болезнь, подступившаяся к нему, не сламывают его. Здесь он еще более утверждается в мысли написать художественную и документальную историю России двадцатого века. Материал – кричит! Он – перед глазами, в сердце, в душе.
Убереженный, как говорил писатель, от страшной болезни Божьей волей, на новом повороте российского, тогда еще – советского, пути освобожденный и реабилитированный – он возвращается в европейскую Россию. Во владимирской деревне Мильцево и позже в Рязани – учительствует.
2
В 1962 году в журнале «Новый мир» напечатан небольшой рассказ, о котором позже скажут, что из него вышла чуть не вся современная деревенская проза, как из гоголевской «Шинели» вышла русская проза прошлого века, сострадающая бедному, «маленькому» человеку. Речь – о «Матренином дворе» Александра Солженицына.
Героиня «Матренина двора» – деревенская женщина, одинокая, больная, однако в любой миг готовая помочь, другим отдать последнее. Писатель увидел – и сказал: она из тех праведников, без каких не стоит русская земля.
Солженицын станет автором произведений, приобретших мировое значение, но для русской словесности «томов премногих тяжелей» этот небольшой рассказ, этот чистый, сильный, сердечный звук.
Еще более значимо не только в творческой судьбе автора, но и в судьбах современной отечественной литературы и общественной мысли другое солженицынское произведение – повесть «Один день Ивана Денисовича». Повестью (автор назвал произведение рассказом и даже обосновал жанр) была поистине взорвана литературная завеса молчания вокруг кровоточащей, трагической для народа лагерной темы. Это была первая в художественном слове попытка заглянуть в ледяные бездны ГУЛАГа – и какая попытка!
В последовавшем потоке лагерных публикаций солженицынская повесть так и осталась первой не только по времени выхода в свет, но и по силе воздействия на общество, по искренности, правдивости, человечности, по точно выверенной интонации, по художественной, наконец, форме, «которая ярка и своеобразна в самой своей будничной обыденности и внешней непритязательности... менее всего озабочена сама собою и потому исполнена внутреннего достоинства и силы», – так писал Твардовский, в «Новом мире» в 1962 году впервые опубликовавший повесть.
Один день подневольного Ивана Денисовича – что здесь? Замкнутое время и замкнутое пространство? Скорбная недоля меньшей (или большей) части человечества? Здесь целая вселенная. Честное, сострадательное слово о человеке, который при иных, благорасполагающих, обстоятельствах мог бы для людей много доброго, им необходимого совершить, а здесь обречен нести жестокий крест отверженного.
Повесть заставляет вспомнить «Записки из Мертвого дома» Достоевского. Разумеется, царская каторга и большевистский ГУЛАГ – далеко не двойники. «... ГУЛАГ несравнимо страшней царской каторги. Но мера внутренних страданий человека не всегда соответствует внешне пережитому», – так прозвучал исполненный достоинства ответ писателя на бесцеремонно-пошлый вопрос одного западного журналиста: «Кто испытал больше страданий – Достоевский или Вы?»
Но при всей неизмеримой трагичности происходящего «Один день Ивана Денисовича», так же, как и «Записки из «Мертвого дома», оставляет надежду. Иван Денисович Шухов, сокровенный человек из народа, и есть образ надежды.
3
В апреле 1972 года газета «Труд» едва не на две полосы опубликовала статью «Август Четырнадцатого» Александра Солженицына, или Правда о книге и мифе».
Пафос статьи – прицельно-развенчательный. Но сколь ни тенденциозен был богатый подбор цитирований, от этих цитирований оставалось ощущение, что «побиваемая» книга – серьезная и даже необходимая для нашего перекошенного сознания, что автором двигали боль за многострадальную нашу отчизну, и что эту книгу надо при первой возможности прочитать. А ссылки на «осмяглого» русского мужика, да еще подчеркивание якобы авторского преклонения перед немецкой военной машиной, не могли быть убедительны. Не перед английской же политической и военной машиной было преклоняться, которой удалось втянуть нас на неуклюжий танк Антанты?!
«Август Четырнадцатого» (первый и художественно самый сильный роман-«узел» из «Красного колеса») я вскоре прочитал, и надежды оправдались полностью. Думаю, что эта книга, как и «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», – среди лучших, и не только в творчестве Солженицына. На «Август Четырнадцатого» даже откликнулся стихотворным циклом «Грюнвальдская битва», где века переплелись, где Грюнвальд не только географически близок Танненбергу, но, в известном смысле, и метафизически, и где сражения в разных веках – словно бы сражения в один день.
4
Кого Солженицын еще в начале семидесятых называл как «ядро современной русской прозы»? Абрамова, Астафьева, Максимова, Носова, Можаева, Шукшина, Белова, Солоухина, Тендрякова, Трифонова, Владимова…
Оставались недолгие годы до написания «Прощания с Матерой» и «Пожара» – книг пророческих. И позже в Валентине Распутине, его творчестве и его нравственном облике Солженицын увидит одного из самых честных, сокровенных писателей России.
5
Еще в 1968 году я, молодой тогда журналист, слал строки благодарности Солженицыну за честное служение русской литературе, русскому слову. Не стану здесь рассказывать о том, какое раздражение эти слова вызвали в областных идеологических кругах, а еще – и у части коллег-литераторов.
В феврале 1974 года, когда Солженицына насильственно физически лишили русской почвы, родной почвы, я сказал своему бывшему учителю-историку, гостившему у отца: «Через двадцать лет писатель вернется!». И учитель, и отец объединено возразили в том духе, что – дадут ли вернуться? Даже и через дольшие года?
Вопрос о том, захочет ли изгнанный писатель вернуться сам, отпадал: все трое сходились на том, что писатель далек от преимущественной части диссидентов третьей волны, вполне благополучных, одержимых разве притязаниями личного свойства; а у автора «Матренина двора» – боль, чувство народа и его победно-бедственной жизни, чувство страдающей Родины, которых в страдании не оставляют, если ты настоящий писатель. В жизни часто ошибаешься, но тут... Действительно через двадцать лет, весной 1994 Солженицын, встречаемый и приветствуемый по всему Транссибирскому пути, вернулся в Россию.
А уже осенью, в начале октября того же года, он побывал в Воронеже. Общественность города встречала его во вместительном «Апексе». Мое выступление на вечере было посвящено известному солженицынскому «Письму вождям Советского Союза». Устарел ли его дух и пафос, отменило ли время политических, социальных, территориальных перемен обязательность его предложений?
«…Если земной шар ограничен, то ограничены и его пространства, и не может на нем осуществляться бесконечный, безграничный прогресс, вдолбленный нам в голову мечтателями Просвещения… – резонно полагает Солженицын в этом «Письме…». – Весь «бесконечный прогресс» оказался безумным, напряженным нерассчитанным рывком человечества в тупик. Жадная цивилизация «вечного прогресса» захлебнулась и находится при конце.
И не конвергенция ждет нас с западным миром, но – полное обновление и перестройка и Запада, и Востока, потому что оба в тупике».
С моей точки зрения, письмо осталось и остается жизненно-кровным. Разумеется, не одними предостережениями против угрозы безоглядного прогресса. «Катастрофического прогресса», как его еще в начале двадцатого века определила отечественная религиозная мысль.
Самое удивительное, что и аудитория, преимущественно перестроечно-либеральная, не стала возражать против такой оценки.
И особо в памяти моей – прогулки с писателем по историческому центру нашего старинного города. Среди всех разговоров – и о прощании с утопией, прощаясь с одной – не впасть бы в умиление заблуждающихся другой.
Повествованием «Красное колесо» – о нашей русской трагедии – писатель предупреждал, что колесо это может накатить и новую революцию, подобную Февральской, с не менее жестокими последствиями.
6
Последнее десятилетие двадцатого века – что это было для России? Продолжение вековой русской беды? Новая революция (переворот, поворот, разлом, постройка катастрофы-перестройки), с не менее жестокими последствиями.
В 1993 году, в пору того же двувластия, что в 1917 году, когда уже очевидно было, что любая тогдашняя власть – худшая, я при всяком свободном случае перечитывал отечественных писателей и мыслителей, так или иначе тревоживших свой разум и свое сердце осмыслением времен Смуты. И более всего, так сталось, – Пушкина, Достоевского, Солженицына. Попеременно читая «Бориса Годунова», «Бесы», «Из-под глыб», «Красное колесо», «Бодался теленок с дубом», – в последней книге словно поранился глазами на трагических, по ритму звучащих поэтически словах: «Неужели совсем невозможна справедливость на русской земле?». Они стали рефреном строф, написанных тут же, будто нечаянно вылившихся из сердца:
Снова – русские дали тревожны,
Снова – наша отчизна во мгле.
Неужели совсем невозможна
Справедливость на русской земле?
Поле бедное, горькие пожни…
Царь Небесный сполна исходил
Край степных и лесных бездорожий,
Где так много забытых могил.
От идей, по-безбожному ложных,
Много ль вызреет правды в Кремле?
Неужели совсем невозможна
Справедливость на русской земле?
В завывании ветра острожном,
Словно бы на поминных пирах,
В деревнях, на полях придорожных
Не зерно вырастает, а прах.
Неужели наш путь непреложен –
Вечно жить не в золе, так во зле?
Неужели совсем невозможна
Справедливость на русской земле?
Русский конь не навечно стреножен.
Средь подмен, когда в злаках – осот,
Созидай, милосердствуй неложно,
Сей, и верь, ибо вера спасет!
Позже мне позвонили из Центрально-Черноземного книжного издательства: Солженицын благожелательно воспринял мою статью о судьбах русского крестьянства «И у нас с вами…», опубликованную в том числе и в изданном в 1995 году сборнике «Русская провинция», где Александр Исаевич ее и прочитал.
7
Какого рода и в каком жанре ни было произведение Солженицына, язык и стиль его неповторим и узнаваем с первой страницы. С молодых лет противостоятель «птичьему языку», запархивающей в наш язык лексической иностранщине, он учился у Даля. Но не только учился для своего слога – но «вытягивал», оживлял слова, уже призабытые, но способные деятельно и красочно жить в новой реальности.
Годами он шел к совершенно новому явлению в нашем языке и в нашей литературе – он составил «Русский словарь языкового расширения». Словарю автор-составитель предпослал необходимое разъяснение столь неожиданного и в то же время необходимого, естественного замысла, что разъяснение уместно привести здесь, не скупясь:
«С 1947 года много лет (и все лагерные, так богатые терпением и лишь малыми клочками досуга) я почти ежедневно занимался обработкой далевского словаря – для своих литературных нужд и языковой гимнастики...
Вся эта работа в целом помогла мне воссоздать в себе ощущение глубины и широты русского языка, которые я предчувствовал, но был лишен их по своему южному рождению, городской юности, – и которые, как я все острее понимал, мы все незаслуженно отбросили по поспешности нашего века, по небрежности словоупотребления и по холостящему советскому обычаю. Однако в книгах своих я мог использовать разве только пятисотую часть найденного. И мне захотелось как-то еще иначе восполнить иссушительное обеднение русского языка и всеобщее паденье чутья к нему – особенно для тех молодых людей, в ком сильна жажда к свежести родного языка... И вообще для всех, кто в нашу эпоху оттеснен от корней затертостью сегодняшней письменной речи.
Так зародилась мысль составить «Словарь языкового расширения» или «Живое в нашем языке»: не в смысле «что живет сегодня», а – что еще может жить, имеет право жить. С 1975 года я для этой цели заново стал прорабатывать словарь Даля, привлекая к нему русских авторов прошлого века и современных... Также исторические выражения, сохраняющие свежесть; и слышанное мною самим в разных местах – но не из штампов советского времени, а из коренной струи языка.
Лучший способ обогащения языка – это восстановление прежде накопленных, а потом утерянных богатств... (Но нельзя упустить здесь и других опасностей языку, например, современного нахлына международной английской волны. Конечно, нечего и пытаться избегать таких слов, как «компьютер», «лазер», «ксерокс», названий технических устройств. Но если беспрепятственно допускать в русский язык такие невыносимые слова, как «уик-энд», «брифинг», «истеблишмент»... то надо вообще с родным языком попрощаться. Мои предложения могут и не быть приняты, но не защищать язык по этой линии мы не можем... )
Итак, этот словарь ни в какой мере не преследует обычной задачи словарей: представить по возможности полный состав языка... Тут подобраны слова, никак не заслуживающие преждевременной смерти, еще вполне гибкие, таящие в себе богатое движение – а между тем почти целиком заброшенные, существующие близко, рядом с границей нашего изношенного узкого употребления, – область желанного и осуществимого языкового расширения. Также и слова, частично еще применяемые, но все реже, так что им грозит отмирание...
Стало быть, этот словарь противоположен обычному, нормальному: там отсевается все недостаточно употребительное – здесь выделяется именно оно... Этот словарь имеет цель, скорее, художественную».
Российская Академия наук в 1998 году присудила писателю Большую золотую медаль имени М. В.Ломоносова – «за выдающийся вклад в развитие русской литературы, русского языка, русской истории». Справедливо по всем трем ипостасям, столь важным в жизни любой нации.
8
Осенью 1998 года, будучи директором Воронежского областного литературного музея, по просьбе «Мемориала» я обратился к администрации Бобровского района Воронежской области с таким письмом:
«В декабре нынешнего года Александру Исаевичу Солженицыну, русскому писателю, чье значение в духовной и общественной жизни нашего Отечества, нашего времени неоспоримо, исполняется 80 лет.
Предки писателя связаны с воронежской землей, из крестьян Бобровской слободы.
Просим рассмотреть вопрос о присуждении Александру Исаевичу Солженицыну звания почетного гражданина города Бобров, что явилось бы одним из свидетельств внимания и уважения воронежцев к знаменитому писателю, много и глубоко размышляющему о судьбах Отечества».
Писатель был удостоен звания почетного гражданина маленького городка. Но корректен ли был подобный запрос? Вернее, нужен ли был писателю, увенчанному самыми именитыми мировыми премиями, скромный знак внимания скромного уголка родины? Писатель с живым чувством исторической родины, отчего края, чутким к прошлому своих предков, благодарно принял этот, надеемся, уместный знак…
Устно и письменно Солженицын вспоминает не только Бобровскую слободу, откуда в петровские времена был изгнан его предок Филипп Солженицын; не только Тамбов, где бывал, надеясь как можно больше разузнать об Антоновском крестьянском восстании; не только Орел, где воевал в сорок третьем, на Курской дуге. Воронежская земля является в его строке подчас самым неожиданным образом. О времени резких журнальных противостояний Солженицын в книге «Бодался теленок с дубом» посчитал необходимым сказать:
«Какова б «М. Гвардия» ни была, да хоть косвенно защитила религию. А либеральный искренно-атеистический «Н. Мир» с удовольствием поддерживает послесталинский натиск на церковь...
Что за уродливая привязанность к «малой родине»?. . И почему бы это образный русский язык хранился именно в деревне?..
Раз по тактике надо Европу защищать – так чем плохо «М. Гвардии» магнитофонное завывание в городском дворе? Или что в воронежской слободе «сатанеет джаз», а Кольцова не читают? Чем поп-музыка хуже русских песен?...»
Солженицын, обязанный «Новому миру» обнародованием «одного дня Ивана Денисовича», «Матренина двора», тем не менее, смотрит на журнал открытыми глазами и зерна отделяет от плевел.
9
Черноземные корни и тяготения! И в вермонтском далеке Солженицын всегда помнил о корневых началах малой родины, великих печалях большой Родины и тревогах такого большого мира и такой маленькой планеты с родным именем Земля.
10
Первый раз побывав на поле Куликовом в 1969 году, встретился я и с хранителем, бессонным стражем Поля, выразительно и доброулыбчиво запечатленном в солженицынском рассказе «Захар Калита». Позже мною был написан цикл-триптих «Эпиграфы поля Куликова». Третий стих предварен эпиграфом из солженицынского рассказа: «…где молочная туча тумана встала от Непрядвы и Дона. И мы ложимся, как скошенный хлеб. И гибнем под копытами». А стих звучит так:
«Донская Богоматерь» – на поле Куликовом.
Небесная Заступница Руси.
Дружинник ли, крестьянин, казак ли – в море крови,
«Заступница, помилуй и спаси!»
Спасет, но крепче, крепче держитесь брат за брата,
Спасет, но стойте, стойте до конца!
А Матери Пречистой заступничество свято,
Всеблаг и свет Небесного Отца.
На Рождество Преславной – всесветное сраженье,
Одни других сразили, и кто бы им помог?
Икона двухсторонняя – «Успенье», «Умиленье»?
Порог отче-недальний? И даже – отчий слог?
Икону победителю дарили после битвы,
Возвысил Дмитрий ею монастырь.
«Донская Богоматерь»… Молитва за молитвой…
Свеча, лампада там, где был пустырь.
Преданья вековые? Заступница спасала
Москву от силы вражеской не раз.
Столетье за столетьем. Спасемся ныне сами?
Спасает души наши всемилостивый Спас.
Именно Донской монастырь Александр Исаевич Солженицын изберет как последнюю свою земную обитель. Именно Донской монастырь совершит православный чин прощания с ним.
