Культура
Он видел небо
19.02.2004 00:00
29 ноября исполнится 100 лет со дня рождения выдающегося русского советского писателя, нашего земляка Гавриила Троепольского. За повесть «Белый Бим Черное Ухо» он был удостоен Государственной премии СССР. Гавриил Николаевич любил в жизни многое. Агроном, селекционер – понятна его постоянная тяга к земле. Он и сам вывел не один сорт проса, районированного во многих областях. Любил собак. Он мог...
29 ноября исполнится 100 лет со дня рождения выдающегося русского советского писателя, нашего земляка Гавриила Троепольского. За повесть «Белый Бим Черное Ухо» он был удостоен Государственной премии СССР.
Сегодня мы начинаем цикл публикаций, посвященных жизни и творчеству Г.Н.Троепольского.
«Гавриил Троепольский».
Рисунок Михаила Текутьева.
Гавриил Николаевич Троепольский любил в жизни многое. Мне доводилось не раз видеть его в поле. Он обычно оставлял легковую машину на обочине и уходил в заросли пшеницы; пристально смотрел на созревающий хлеб, брал колосок за колоском и считал зерна, определял их полноту: каким будет урожай?
Агроном, селекционер – понятна его постоянная тяга к земле. Он и сам вывел не один сорт проса, районированные во многих областях.
Любил собак. Гавриил Николаевич мог неожиданно остановиться, чтобы полюбоваться понравившимся псом. Своего Леля он считал чуть ли не соавтором своих произведений. Когда Троепольский садился за письменный стол, Лель тут же устраивался так, чтобы хозяин мог положить на него ноги. Тепло обоим, уютно.
Сказать, что он любил автомобили, было бы не точно. К машине он относился как к другу: не забывай его, не будь необязательным по отношению к нему, и он отплатит таким же вниманием и взаимностью. Я часто наведывался в гараж к Гавриилу Николаевичу и видел, с какой тщательностью он регулировал систему зажигания, и как подбирал смазочные масла, не говоря уж о внимании к внешнему облику автомобиля. Когда он жил и работал в Острогожске, имел горбатенького «Москвича». На нем и колесил по лугам и полям.
В Воронеже приобрел пятую модель «Жигулей» – белую, нарядную. Чехлы на сиденьях, облицовка – все подобрано со вкусом, и все не просто для красоты, а прежде всего – по необходимости.
Мне казалось, что в своем усердии в подготовке автомобиля к очередной поездке Гавриил Николаевич бывал уж чрезмерно щепетилен. Его придирчивость относилась прежде всего к самому себе. Он, конечно же, доверял своим знаниям машины, своему умению устранять неполадки, а все же ему казалось, что где-то не доведено до конца. Вот он и ковырялся, выискивая подчас несуществующую неполадку.
Как-то мы возвращались на его машине из Москвы. В последние свои годы Гавриил Николаевич вообще предпочитал ездить в столицу не поездом, а на своем «Жигуленке». Туда и обратно самолично за рулем, лишь изредка руль доверял мне. Помню, в Ельце мы остановились отдохнуть. Время было вечернее, походили вдоль торговых рядов, достали из багажника термос, выпили кофе. Можно ехать дальше, до Воронежа оставалось нет-ничего, чуть больше сотни километров. Но Троепольский не спешил, он увидел, что правый подфарник не мигает. И – началось! Открыл капот, а тут сумерки – почти ничего не видно.
«На руках» подкатили машину под столб с фонарем. Я стоял рядом на подхвате, ожидая просьб что-то подать, что-то принести. Но никаких просьб так и не дождался. Прошло часа два, не меньше. Наконец он плюнул с досады и полез за сигаретами. Но и тут неудача: чуть ли не в каждой сигарете оказывалась вата. Он плевался, ломал сигарету за сигаретой, бросал их под ноги. Но все же закурил. А потом подошел к капризному подфарнику, пнул ногой. Подфарник загорелся. Гавриил Николаевич, глянув на меня, воскликнул:
– А, вот оно что! Лампочка отстала, сейчас мы ее…
Отвертка, ключи – все пошло в ход. Когда он закончил несложную операцию, начал объяснять:
– Понимаешь, нынче сигареты начали выпускать наполовину с ватой. Какую пачку не возьми…
Я – некурящий, такой проблемы у меня нет, но понимал: тут Гавриил Николаевич что-то скрывает, уж не свой ли промах с подфарником? Больше за дорогу до Воронежа мы не возвращались ни к сигаретам, ни к подфарнику. Мою терпеливость он оценил, когда уже въехали в город. Пожал руку, спросил:
– Ну что, не раздумал со мной ездить?
Бывали случаи иного характера. Вся страна отмечала 1000-летие крещения Руси. Из Москвы большая группа писателей отправилась в Новгород – главный центр праздника – специальным поездом. Должен был ехать и Гавриил Николаевич, но… не поехал. Каково же было наше удивление, когда он заявился в Новгород на своем автомобиле. От Воронежа до Новгорода! Один! Туда и обратно. Слава Богу, поездка прошла благополучно. Троепольский с гордостью показывал мне тогда какой-то документ, выданный ГАИ, удостоверяющий его многолетнюю безаварийную езду.
Троепольские регулярно отмечали семейные праздники: дни рождения, юбилейные даты и все такое. Гавриил Николаевич ревностно следил за тем, чтобы гости как следует угощались. После двух-трех тостов начинали петь. Запевал обычно Саша, его сын, ныне уже покойный. Он играл на баяне, а потом, когда уже мало кто кого слушал, отставлял баян в сторону, и начинали хоровое пение. Кто как мог, зачастую – разноголосица. Этого Гавриил Николаевич не переносил и приступал к дирижированию, показывая, кому как надо «держать» голос. Обычно доходило до того, что из хора поющих выбывали один за другим голоса, в конце концов все замолкали и коллективное пение прекращалось.
Любил он рыбалку, любил охоту. И дома, и в гараже висели удочки, всякие банки-склянки для хранения всевозможных подкормок, спиннинги, ружья. Дома на стене его комнаты висела и небольшая картина – зима, на пригорке волк, который, вытянув шею, смотрит на недалекие деревенские избы. Дымок из трубы. Гавриил Николаевич любил картину, «Одиночество», – говорил он мне. Повнимательнее стал относится к этой картине и виделась уже и тоска в глазах волка, и вовсе далеко не хищный взгляд зверя. Не чувствовал ли себя Троепольский одиноким в этом мире? Открыто он никогда не говорил о своем одиночестве, а может, это всего лишь мои досужие выдумки?
Больше всего он, конечно же, любил русское слово. Это я понял задолго до нашего близкого знакомства. Жили в одном городе, ходили по одним улицам, но были почти незнакомы. Здрасте и прощай – только и всего. Да и не могло быть иначе. Я – рядовой инженер в Управлении Юго-Восточной железной дороги, а он уже знаменитость, его произведения, опубликованы в «Новом мире» и широко известны.
В 1958 году в Воронеже вышла моя первая книга – сборник рассказов «Я вижу небо». Радость в связи с первой публикацией улетучилась быстро, и я уже следил, когда же сборник исчезнет с книжных прилавков. Вот теперь бы, вот если бы… многое переписал бы заново. Недовольство собой дошло до того, что не покидала мысль: зачем все это, коль не получилось задуманное?
А тут вскоре в писательской организации меня спрашивают: не хотите ли поехать на семинар прозаиков-рассказчиков в Малеевку, в Дом творчества, что под Москвой? Я не знал еще о существовании Домов творчества и вообще плохо представлял литературную кухню. И все же – интересно!
То был первый семинар в России такого уровня. Целый месяц мы – семинаристы – жили бок о бок со своими наставленниками-руководителями. В нашем семинаре оказалось четыре человека: А.Шилин из Тамбова, А.Ромашов из Перми, Н.Костин из Касимова и я. А руководил семинаром Гавриил Троепольский. В соседних группах занимались Виктор Астафьев, Юрий Казаков, Глеб Горышин и другие, выросшие впоследствии в больших мастеров литературного дела.
На занятиях шел прежде всего разбор опубликованных работ; на первом же заседании Гавриил Николаевич решил обсудить книгу «Я вижу небо».
– Начнем? – спросил Троепольский и положил перед собой исписанный лист бумаги.
– Не надо! – ответил я. Ответил так потому, что считал свою книгу не заслуживающей большого внимания. Лучше всего просто послушать мастера, узнать такое, что вообще, кроме как здесь, нигде не узнаешь. Ведь никогда еще не доводилось мне сидеть за одним столом с маститым писателем, делающим анализ литературного процесса. Но «Я вижу небо» вовсе не из «значительных»! А ведь Гавриил Николаевич готовился к подробному разбору моей книги, написал тезисы о ней, терял время, думал, и вот… такое.
– Ну, что ж… – он вздохнул и уже не смотрел на меня. – Не надо, так не надо. – На сегодня кончено! Все свободны до завтра.
Первым встал, свернул бумагу и вышел. Следом за ним молча вышла вся группа.
Между нами, как говорится, пробежала кошка. Тянулась она долго. Я хорошо понял свой никчемный поступок, готов был просить прощения при первой же встрече и объяснить, все объяснить! Такая встреча все же состоялась – не просто «извините, пожалуйста», а, как говорится, по производственной необходимости.
Гавриил Николаевич работал над очерком о реках, почвах и прочем. Однажды с вахты управления Юго-Восточной железной дороги позвонили мне и сказали, что «к вам пришли». Я спустился к вахтеру, увидел рядом с ним Гавриила Николаевича, в руках у него папка с бумагами и сигареты. Поздоровались, как ни в чем не бывало, отошли в сторонку, чтобы никому не мешать и чтобы нам не мешали. Суть визита была важной: в службе пути, в которой я тогда работал, имелись многолетние наблюдения за уровнем воды в реках, через которые проходила железная дорога. У Гавриила Николаевича уже имелись подобные материалы, но ему требовались подтверждения – точные, задокументированные.
А реки-то пересыхали! Почему? Что и вызывало тревогу у писателя. Как сделать, чтобы властные структуры что-то предприняли? Тут документы нужны. Документы!
Начальник службы пути разрешил мне сделать необходимые выписки. Надо ли говорить, с каким рвением я набросился на бумаги, необходимые Троепольскому. Было затрачено на их подготовку несколько дней и длинных вечеров. Зато вот они – таблицы, цифры. Сопоставляй, делай выводы. И не по одному мосту, а по великому множеству, по которым проходила железная дорога, большим и малым.
С той поры наши отношения стали устойчиво дружеские. Как-то Гавриил Николаевич заметил:
– Хочешь – не хочешь, а умнее, благоразумнее тот человек, который первым протянет руку.
Это был не упрек, не личное хвастовство, а просто, чтобы я на будущее не делал глупостей.
Троепольский прямо-таки боготворил Александра Трифоновича Твардовского. В частых беседах он много рассказывал о встречах с Александром Трифоновичем, о его семье. И потом, когда А.Т.Твардовского не стало, Троепольский каждый год в дни кончины поэта выезжал в Москву поклониться дорогому человеку. Собирались друзья по «Новому миру», посещали кладбище, семью поэта.
Привязанность Г.Н.Троепольского к А.Т.Твардовскому была вызвана многими чисто человеческими особенностями того и другого. При этом немаловажную роль играла верность Гавриила Николаевича своим убеждениям. При каждом случае, имеющем принципиальное значение, он высказывался, невзирая на лица. Был прав или нет, но всегда говорил свое мнение, отстаивал именно свою точку зрения.
Запомнилась серьезная словесная перепалка с маститым Юрием Бондаревым на одном из писательских съездов. С трибуны съезда Гавриил Николаевич наговорил немало нелицеприятного, дошел до того, что ему стало плохо, и он тут же покинул трибуну и вообще ушел со съезда.
С большим почтением отзывался об Иване Сергеевиче Соколове-Микитове, отмечал его щепетильное отношение к слову, к правде жизни в его произведениях и вообще к человеческой порядочности. Особо отмечал у И.С.Соколова-Микитова любовь к природе, более чем уважительное описание людей села. «Человек, лишенный зрения, а как много видит!» – не раз повторял Гавриил Николаевич.
Любил поэзию, сам писал стихи, но при жизни так и не увидел их напечатанными.
Литературные пристрастия Гавриила Николаевича – тема отдельного, большого разговора. Эти пристрастия были порождены его талантом, убеждениями, тут никакие колебания Г.Н.Троепольский не терпел.
Он много работал, случалось – впустую. Московское издательство «Современник» выпускало собрание сочинений Г.Н.Троепольского, как было объявлено, в четырех томах. Гавриил Николаевич отобрал в четвертый том публицистические произведения. А их набралось немало. То ли он медлил с передачей материала в производство, то ли издательство по каким-то причинам своевременно не поработало с автором, но вся его кропотливая въедливость над четвертым томом не увенчалась успехом. Заключительный том собрания сочинений так и не вышел. Это очень огорчило Троепольского.
Главные произведения писателя все-таки были напечатаны, они выходили гигантскими тиражами, не говоря уж о поистине классической повести «Белый Бим Черное Ухо», которая переиздавалась в России и во многих странах мира множество раз и была прекрасно экранизирована. Виктор ПОПОВ,
писатель.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
