Культура
Писатель и эпоха. «Судеб нежданные сплетенья…»
30.10.2003 00:00
О событиях французской трагедии Илья Эренбург задумал рассказать в романе, которому дал название «Падение Парижа». Первые страницы этого произведения были написаны через два с половиной месяца после возвращения в Союз. 24 апреля 1940г. полуопальный писатель сидел за своим письменным столом, выправляя страницы последней части многострадальной вещи. Вдруг раздался звонок. Писателю давно никто не звонил, и от неожиданности он вздрогнул. На другом конце провода находился Вождь. После вежливых и ничего не значащих фраз кремлевский абонент...
Впервые об этой удивительной истории я услышал от бывшего лагерника, моего земляка, поэта Анатолия Жигулина. Он рассказал о чудесном вызволении из колымского ада художника Шребера.
Чудесным оно было потому, что приходилось на военное время. А, как известно, в системе ГУЛАГа действовало негласное распоряжение верховного о недопустимости пересмотра дел политзаключенных и их досрочного освобождения до завершения войны, то есть до Победы. Конечно, случались непредвиденные ситуации: выпустили наркома по вооружению Ванникова, авиаконструктора Туполева, генерала Рокоссовского, но исключения лишь подтверждали правило. Послаблений старались не делать никому. Даже глава государства, член Политбюро, всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин не сумел разжалобить вождя. И супруга выдающегося деятеля партии Екатерина Ивановна Калинина вплоть до июня 1945 года оставалась в Устьвымлаге на Комендантском лагпункте в качестве подневольной работницы банно-прачечной вошебойки.
Жигулин попал на зону уже в начале пятидесятых и, разумеется, не был свидетелем чудесного помилования, но противоречивые слухи о колымском чуде, расцвеченные невероятными подробностями, все еще гуляли по лагерям и пересылкам архипелага. Действительные события становились легендой, придумкой, байкой, хотя правда, как это нередко случается, была и проще, и удивительней вымысла. Чтобы следовать ей, нам приходится, к сожалению, нарушить композиционное единство рассказа и обратиться на какое-то время к другим персонажам, к другой линии повествования, к другим датам.
И поскольку наша история связана с писателем Эренбургом, то необходимо вспомнить, что 29 июня 1940 года он, покинув европейские пределы, вернулся в Москву. Позади осталась оккупированная Франция, разоренная Испания, раздавленная Бельгия… Илья Григорьевич знал о преступлениях нацизма не понаслышке. Находясь в центре политической жизни Европы, являясь постоянным собкором «Известий» за рубежом, передавая фронтовые сводки из Барселоны и Мадрида, он, как никто другой, ощущал накаляющуюся атмосферу вражды и агрессии. Годы жизни во Франции позволили Эренбургу понять и полюбить эту страну. Тем с большей горечью воспринял он капитуляцию Парижа – закономерно-печальный итог «странной войны», в результате которой моторизованные части вермахта почти без единого выстрела вошли в одну из самых древних, красивых и цивилизованных столиц мира.
О событиях французской трагедии писатель задумал рассказать в романе, которому дал название «Падение Парижа». Первые страницы этого произведения были написаны уже дома, через два с половиной месяца после возвращения в Союз. Работал Илья Григорьевич с увлечением и вскоре отобрал несколько, по его мнению, выразительных глав для публикации в «Известиях». Однако рукопись была возвращена автору. Заведующий отделом сослался на какие-то языковые погрешности. Но Эренбург с его проницательностью быстро сообразил, что дело вовсе не в стилистике, а в идеологии – в антифашистской направленности произведения.
Писатель, остававшийся долгие годы за границей и малость поостывший от цензурных ограничений, не хотел примириться с тем, что после заключения пакта о ненападении, подписанного в августе 1939 года Молотовым и Риббентропом, любые выпады против национал-социалистической Германии и ее вождей нещадно вымарывались в нашей прессе. Илья Григорьевич пытался отстаивать свою точку зрения – и ничего не добился. Его перестали печатать, перестали приглашать на выступления, перестали ему звонить, отобрали уютную дачу в Переделкино, отменили его творческий вечер, приуроченный к 50-летнему юбилею…
Эренбург предпринял попытку попасть на прием к руководителю СП Фадееву, но тот отказался с ним встретиться. Ко всем неприятностям добавились аресты близких друзей по Испании. Забрали Иванова, Смушкевича, Штерна, Луппола, Левидова… Положение самого Эренбурга становилось похожим на домашний арест. Но писатель, преодолевая тягостные сомнения, горькие обиды, плохие предчувствия, продолжал работать над романом.
А между тем события на Балканах явно противоречили словам товарища Сталина о том, что «Дружба народов Германии и Советского Союза имеет все основания быть длительной и прочной». 9 апреля 1941 года немцы взяли Солоники, 13-го – Белград… По дипломатическим и иным каналам в Кремль стекалась информация об истинных намерениях Гитлера в отношении СССР.
24 апреля полуопальный писатель сидел за своим письменным столом, выправляя страницы последней части многострадальной вещи. Вдруг раздался звонок. Писателю давно никто не звонил, и от неожиданности он вздрогнул. Секунду помедлив, потянулся к трубке. На другом конце провода находился вождь. После вежливых и ничего не значащих фраз кремлевский абонент заговорил о романе:
- Собираетесь ли вы показать немецких фашистов?
- Да, в последнюю третью часть войдет и вторжение гитлеровцев во Францию, и начало оккупации.
Ответив еще на несколько вопросов, писатель посетовал на трудности с публикацией книги. Ведь ему даже в диалоге не позволяют употреблять слово «фашисты».
Вождь пошутил: «А вы пишите, мы с вами постараемся протолкнуть и третью часть и две предыдущие…».
Сообразив, что все обошлось и разговор удался, домашние бросились обнимать Илью Григорьевича. Однако в ответ услышали: «Чего уж тут радоваться, война скоро».
Неожиданный звонок резко переменил судьбу Эренбурга. Теперь телефон не умолкал. Звонили редакционные работники, просили отрывки из романа. О своем прежнем нежелании печатать автора говорили, как о досадном недоразумении. Фадеев передал, что хочет побеседовать с коллегой. О предшествующем отказе встретиться дипломатично сказал: «С моей стороны это было политической перестраховкой в хорошем смысле этого слова».
Журнал «Знамя» приступил к публикации почти уже завершенного романа. Но грянула война! Илью Григорьевича захлестнули десятки неотложных дел. Он становится корреспондентом «Красной звезды», пишет для зарубежной печати, выступает на антифашистских митингах, встречается с общественными деятелями стран коалиции, занимается переводческой работой… Роман приходится отложить. К тому же при эвакуации из Москвы типографского оборудования исчезла рукопись третьей части.
Казалось, что произведение останется незаконченным. Однако в декабре писателю сообщили, что один из рабочих типографии, где печаталось «Знамя», подобрал разбросанные листы. В конце января 1942г., когда на фронте наступило затишье, Эренбург дописал последние главы. А весной Илья Григорьевич уже держал в руках заветную книгу, на обложке которой значилось: «Падение Парижа». Роман понравился «лучшему другу советских писателей», в подтверждение чего появился указ о присуждении автору сталинской премии первой степени.
И снова, читатель, мы возвращаемся к началу повествования, к исхлестанной осенними ветрами Колыме, а вернее, к столице колымского края – Магадану. Ведь именно здесь в конце ноября в краевом издательстве вторично увидело свет, освященное премией, эренбурговское произведение. Илья Григорьевич, получив причитающиеся ему авторские экземпляры, обратил внимание на прекрасные, профессионально выполненные, рисунки к роману. Имя художника в выходных данных не указывалось, и не надо было обладать большим умом, чтобы догадаться о причинах подобной анонимности. Но очень уж хотелось именитому автору текста поддержать безымянного автора рисунков.
3 декабря 1942 года полетела за тысячи километров от Москвы телеграмма: «Книги получил. Благодарю. Обрадован хорошим изданием. Прошу поблагодарить художника за прекрасные иллюстрации. Сожалею, его имя не обозначено».
Ответ пришел незамедлительно: «Весьма признателен за положительную оценку книги. Фамилию художника не могли указать ввиду особых условий Дальстроя. Начальник отдела пропаганды Политуправления Соколов».
Вежливость и сдержанное уважение, высказанные генералом по отношению к младшему офицеру, диктовались не только лауреатским званием последнего. Эстет, эрудит, интеллигент европейской выучки, Эренбург, как никто другой, понял оскорбленную иноземным нашествием душу русского человека и выразил ее возмущение с той потрясающей силой, которая не иначе как свыше дается духовному пророку своего народа. Он воевал словом, он влиял на общественное мнение союзнических держав, он способствовал открытию второго фронта. Ни одна книга не была столь читаема в те годы, как публицистика Эренбурга, изданная в трех томах с коротким названием «Война».
Вот заголовки некоторых статей: «Оправдание ненависти», «Убей!», «Испытание огнем», «Россия». Фашисты ненавидели Эренбурга. Нацистская пропаганда называла его не иначе, как «Илья кровавый» и распространяла бредни о том, что он хочет погубить весь немецкий народ. Нет, не соплеменников Шиллера и Гете, а заединщиков Гитлера и Гессе относил великий публицист к нелюдям. Призыв к возмездию над палачами из третьего рейха становился в условиях развязанной нацистами войны не только жизненно необходимым, но и нравственным.
Значение Эренбурга трудно переоценить. В глазах отступающей, а потом наступающей армии, в глазах передовых частей и глубокого тыла, в глазах многонациональной страны он являлся Жуковым отечественной журналистики военных лет.
Но вернемся в обнесенное проволокой пространство колымского лагеря. Помогла ли телеграмма Ильи Григорьевича тому художнику-иллюстратору? Да, помогла. Его освободили досрочно в 1944 году, и жена бывшего узника, навестив писателя, сообщила тому фамилию освобожденного – Шребер. И еще: рижанин, в предреволюционные годы жил в Париже, учился у мастера плаката Колена, в 1935 году вернулся в Советский Союз, а в1937 году был арестован, работал на рудниках. Теперь делает плакаты.
Илья Григорьевич гордился своей неожиданной миссией вызволителя политзаключенного из лагеря и в годы «оттепели» рассказывал об этом на литературных встречах. Причем всякий раз, подводя черту под выступлением, элегически декламировал:
Века проходят и мгновенья.
И видишь дали без прикрас.
Судеб нежданные сплетенья
не зря соединяют нас.
Однажды во время разговора с московскими художниками он вновь обратился к лагерной истории. И вдруг поднялся с места бородатый, с глубокими морщинами на лбу человек и спокойно заметил, что упомянутый Шребер, устроясь в КВЧ, был расконвоирован, и это помогло ему наладить отношения с художественно-оформительским отделом издательства. Он подвизался выполнять срочную работу, оформлял и художественную, и научно-популярную литературу. «Что же касается вашей книги, - усмехнулся бородач, - то делал ее от начала и до конца не Шребер, а я».
Эренбург растерялся, удивленно глядя на незнакомца, верил ему и не верил… Но в тексте воспоминаний «Люди, годы, жизнь» писатель все же оставил первоначальную версию происхождения иллюстративного материала. И только во втором издании мемуаров, опубликованных уже после смерти автора, пытливый и по-хорошему дотошный комментатор Борис Яковлевич Фрезинский разгадал магаданскую загадку. Просматривая пояснения к тексту, читаем: «Информация жены Шребера ошибочна. Автором иллюстраций к магаданскому изданию был художник Б.М.Десницкий, бывший лефовец, потом зек. Подлинники восьми
рисунков тушью Десницкого к «Падению Парижа» - в Гослитмузее (№16544
[[img]=n43600668.GIF (c)]
К сожалению, не удалось мне раздобыть лауреатский роман Эренбурга в магаданском исполнении 1942 года. И приходится помещать на страницах «Воронежской недели» титульный лист другого, тоже достаточно редкого, но, увы, без единой иллюстрации, издания.
Аркадий Пресман.
© При перепечатке материалов сайта ссылка на Kommuna.ru или издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на Kommuna.ru обязательна.
