Культура
Письма об Алексее Кольцове. Испытание свободой
15.10.2009 09:15
В стихах, песнях и думах А.Кольцова много вопросов, на которые либо невозможно ответить, либо эти ответы звучат в пределах здравого смысла, без особых углублений в суть дела. Однако вопросы эти обращены к великим тайнам бытия, над которыми бьются веками, тревожа землю, небо и самого Бога. Кольцов намерен разгадать даже тайну рождения мыслей.
Певец русского духа
Герои поэта проходят путь от смиренного поведения до бунтарства
В стихах и песнях, и особенно - в думах, А.В.Кольцова много вопросов, на которые либо невозможно ответить, либо эти ответы звучат в пределах здравого смысла, без особых углублений в суть дела. Однако вопросы эти обращены к великим тайнам бытия, над которыми бьются веками, тревожа землю, небо и самого Бога.
Кольцов намерен разгадать даже тайну рождения мыслей – откуда они берутся? Однако встревожен он не только судьбой человека, но и судьбой природы (в его время, в отличие от нашего, это не было так актуально): «Что же совершится в будущем с природой?» И встревожен он потому, что увидел, какой могущественной силой, способной изменить все на земле, становится человечество, как многое в истории совершается «по произволу духа».
Не может быть, чтобы мои идеи
Влиянья не имели на природу.
Думы Кольцова – это не только отвлеченное философствование, но и уроки самообразования, беседы с прочитанными статьями и книгами (а он много читал), отклики на высокие разговоры в столичных кабинетах и салонах. Все светила Золотого века, с которыми он встречался или общался, отмечали его мощный природный интеллект, его проницательный ум, хваткую наблюдательность и неугасимый интерес ко всему новому и значительному.
Он все мгновенно схватывал, потому что всему находил в себе соответствие – и драмам Шекспира, и «Фаусту» Гете, и поэмам Пушкина, и лирике Лермонтова. Гении словно оживали в нем, находя родного, как только он прикасался к их строкам. Вот только с Гомером не состоялся у него содержательный диалог.
Пожалуй, в самом сложном, даже полемическом, диалоге оказался Кольцов с романтической (или утопической) идеализацией свободы, на апологии которой восходил XIX век. В думе «Неразгаданная истина» он утверждает, что ум наш – подобие мира, что он пронизан теми же противоречиями, какие мы обнаруживаем в земной жизни, он далек от совершенства и часто «наобум мешает с былью небылицу». Земным царем явившись в рай, созданный Богом, человек прельстился данной ему свободой, которая и разрушила этот рай.
Вряд ли у кого, кроме Кольцова, мы найдем такие нелицеприятные слова о свободе, на которую молилась его эпоха.
Свобода, свобода…
Где ж рай твой веселый?
Следы твои страшны,
Отмечены кровью
На пестрой странице
Широкой земли!
И лютое горе
Ее залило,
Ту дивную землю,
Бесславную землю!..
Одним из главных испытаний для героя Кольцова является испытание свободой. На что обратить ее: на подвиг служения людям или на злодейство? К тому же Кольцов замечает, что русский человек мучается не столько от несвободы, сколько от нерешительности или неумения воспользоваться ею, не может сделать последнее усилие над собой, чтобы достичь цели. Он легко подменяет свободу бунтарской вольницей, как раз отдаляющей от истинной свободы.
Знаток народной души и тайн творчества А.А.Потебня писал, что свободу художника ограничивают не столько внешние обстоятельства, сколько внутренние причины: недостаток образованности, узкий кругозор, догматизм мышления, приверженность к штампам и шаблонам. Подлинная свобода обретается знанием жизни, широким культурным багажом, всевозможными умениями, созидающей силой таланта.
«Человеческое творчество, – писал Потебня, – расцветает только на почве внутренней свободы духа, которая даже важнее внешней… Развитие искусства тормозится внутренним рабством мысли, ее закрепощением какой-нибудь идеей, которая принимается за непререкаемую истину».
Эти размышления применимы и к социальной, бытовой сфере жизни. Порыв к свободе предполагает знания последствий, исполнение обязанностей перед обществом. Удальцы Кольцова, от рук которых погибают соперники или богачи, становятся не на путь свободы, а на тропу разбойничьей преступной воли. Эта тропа всегда проходит рядом. Взметнулся – и ты уже в ее власти. А до дороги свободы далеко, чтобы добраться до нее, надо запастись разумом и терпением.
Что ж мне делать
С буйной волей,
С грешной мыслью,
С пылкой страстью?
Но часто и сам вопрос отпадает. Кольцовский удалец живет на грани, в противоборстве порывов и последствий: и мщением горит, и о Божьем законе помнит, и к покаянию готов, однако остановиться не может. Только человеку все равно ничего не изменить: ни солнце остудить, ни шар земной остановить, ни бушующее море успокоить. Если б он это понимал…
Но как жить связанным по рукам и ногам, без желаний и стремлений, как подняться над собой и обстоятельствами, прорваться в потерянный рай? В удальцах и разбойниках Кольцова зреют Раскольниковы, народовольцы, большевики, террористы всех мастей. На оселке свободы хорошо проверяется человек, и Кольцов тут смотрел далеко вперед, вплоть до наших времен. Правда, он творил в эпоху, когда Бог еще не умер, а значит не все было позволено. На буйные порывы к воле, на кровожадное бунтарство он дает один ответ: свобода должна быть только у Бога. И горе человеку, если он возомнит себя Богом, распорядителем земных судеб: он всего лишь «раб пространства, лет и времени невольник».
Но при всем при том, герой поэта – не бессловесный крепостной мужичонка, согнувшийся в земном поклоне перед барином, а прямой и гордый человек, знающий себе цену, способный выйти за сословный круг. Поэтический объектив Кольцова наведен не на безвольное простонародье, а на самодостаточного человека, на русский национальный характер в его данности и в его возможностях.
Это человек, влюбленный в родную землю, и азартно, с огоньком работающий на ней (вспомним стихотворения «Урожай», «Косарь», «Пахарь»), мечтающий о лучшей доле под ударами судьбы. Ни у кого так живо, так убедительно труженик земли не представлен. Надо сказать, что лучшие стихи Кольцова живописуют нам косаря или пахаря, крестьянина, который слышит, как от возов, нагруженных снопами, «скрыпит музыка». Из этой музыки и вырастали стихи Кольцова, которые обеспечили ему законное место в пантеоне русской классики.
«Два поэта, – писал Герцен, – выражают новую (послепушкинскую.
– В.А.) эпоху русской поэзии – это Лермонтов и Кольцов. То были два мощных голоса, доносившихся с противоположных сторон».
Голос Кольцова звучал «из самых глубин нации… из самых недр деревенской России». Кольцов создал «народные песни, их немного, но каждая – шедевр. Это настоящие песни русского народа».
Много, уточним мы. А если учесть, что большинство из них по несколько раз положены на музыку, то их число троекратно умножится (более 800 песен и романсов создано на стихи Кольцова – случай уникальный!). В сущности, именно Кольцов породнил фольклор с русской литературой и музыкальной классикой, косаря и пахаря - с Онегиным и Печориным, русскую жницу - с Татьяной Лариной.
Во взаимоотношениях Кольцова с кумирами Золотого века – идеал живительных связей нашей классики с почвой, с народом-языкотворцем. Позднее эти связи ослабли и деформировались, в особенности на рубеже XIX-XX веков. Русской поэзии трудно было породнить глубинно национальное с европейски-модерновым. Чтобы не отстать от западных законодателей моды во всевозможных новациях, она нередко сбрасывала с парохода современности вековечный багаж традиций и обязательств перед народом.
По словам критика А.Измайлова, у поэтов-модернистов «от векового национального настроения… уже нет и следа». Новая поэзия стала совершенно другой, чем прежде, и уже можно пожалеть «об оторванности ее от основ чисто русского духа». Критика почему-то игнорирует тот факт, сетовал А.Измайлов, что «огромное большинство поэтов совершенно порвало с русской народностью».
А как обстоят дела с этой проблемой сегодня? Давно отошли в прошлое крестьянские поэты. Уничтожены почти все новокрестьянские (или «мужиковствующие», как их называли: Есенин, Клюев, Клычков, Орешин, Ганин и другие). Завершили их дело «Страной Муравией» Твардовский, а после него - «деревенская проза» и «тихая лирика».
Мы живем уже в постмодернистскую, глобалистическую эпоху, когда, по словам Твардовского, «все другое на свете, все - куда ни пойдешь». И как же в эту эпоху впишется А.Кольцов?
Его нечасто издают, редко поют его песни, мало читают и даже не «проходят» в школе и вузе, обходят стороной критики. Что ж, отошла в прошлое деревенская, крестьянская цивилизация? Вообще факультативной становится сама литература, в особенности поэзия?
Тут действуют причины разного порядка, о которых, наверняка, скажут позднее. А на поверхности – смена укладов, смещение традиционных идеалов и ценностей, вытеснение национальных переживаний и мелодий космополитической попсой, деформация генетического кода русского человека, невиданное упрощение и криминализация культурно-речевого пространства.
В канун 150-летнего юбилея А.В.Кольцова советских писателей больше всего беспокоил предметно-изобразительный состав и языковой расклад его поэзии. «Изменится русский язык, – писал М.Исаковский, – и у Кольцова многое станет непонятным».
Ту же опасность увидел И.Фоняков: «Уходит из жизни та речевая стихия, которой эта поэзия порождена, а без живых корней дерево засыхает, тем более такое дерево, как кольцовская поэзия, которая вся – не в метафорах, не в движении мысли, а в языке».
Более мрачными вообще рисуются судьбы русской поэзии М.Соболю: «Машинное стихотворчество будет острее восприниматься, чем все сделанное поэтами от Гомера до наших дней».
Однако верны ли все эти прогнозы? Ведь язык дан нам не для разового потребления, а навечно. Он - не продукт моды (хотя кто же не нее не реагирует?), в нем не только ситуативное, на потребу дня, но и непреходящее. Он неотделим ото всего, что за многие века названо словом.
Язык, по словам И.Ильина, - это «соборное орудие национальной культуры», он хранит в себе «всю душу, все прошлое, весь духовный уклад и все творческие замыслы народа». Кольцовские песни и есть запечатленная в слове, будто отлитая в бронзе, душа русского народа.
Его стихи, как и многое из русской классики, разошлись пословицами и поговорками по городам и весям России: «По-над Доном сад цветет», «Выбелим железо о сырую землю», «Ну, тащися, Сивка!», «Иль у сокола крылья связаны?», «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!», «Ты не пой, Соловей, под моим окном», «Не шуми ты, рожь, спелым колосом!», «На заре туманной юности», «Не родись богатым, а родись кудрявым», «Что ты спишь, мужичок?» и многие, многие другие.
Причем их воздействие усилено стихом и музыкой, и поэтому они навсегда остаются в памяти. Сама речь Кольцова, такая простая и высокая, такая эпически величавая и жаркая, такая светящаяся и музыкальная, что ее тоже можно назвать произведением искусства. Она всегда будет в цене и в спросе, как нержавеющее золото.
Стихи и песни Кольцова трудно отнести к какому-либо роду или жанру. В них есть все: и рассказ, и описание, и диалог, и лирическая исповедь, и воспоминания, и прогнозы будущего. Скорее всего, они похожи на драматические эпизоды, сцены или целые пьесы, уплотненные в несколько строф и пропетые.
Начиная стихотворение с какого-либо трудового эпизода, Кольцов разворачивает далее не только картину пахоты, сева и уборки урожая, но и весь годовой цикл работ и забот поселянина, весь годовой природный кругооборот, все сроки пребывания человека на земле. И обязательно венчает каждый трудовой этап хвалою и молитвой Богу, благодарением за все, что ниспослал он каждому на земном пути.
При этом стихи Кольцова не событийно-повествовательны, а лиро-эпически бытийны. В них всегда на переднем плане человек, все, чем он живет на земле: работа, семья, любовь, разлука, измена, удары природных стихий, беды и радости, успехи и прорухи, праздник души и упадок духа и т.п.
События сердца – вот о чем возвещает каждая строка Кольцова. Эти события подобны природным стихиям, нет на них управы, и нет им пределов. Герой весь во власти этих стихий, размеренное существование по уставу, по заведенному порядку для него невыносимо и постыло. И он бросает вызов обстоятельствам, чтобы испытать себя, ощутить сопротивление по своим силам. Ведомый страстью, он забывает обо всем на свете и приходит в себя, когда добьется своего или потерпит поражение.
Человек Кольцова настолько уникален и динамичен, настолько размашист и широк, что позднее напугает Достоевского.
Даст желаньям ли свободу –
Землю кровью напоит;
Буйной воле даст ли волю –
Под ним море закипит.
Воля здесь помножена на волю, исход ее вообще непредсказуем. Кольцов словно испытывает своего героя разными вариантами поведения – от смиренного, добродетельного, законопослушного до бунтарского и разбойничьего, кровожадного и разрушительного. Злая воля способна привести к победе, ибо зло монолитнее и напористее добра. Однако порадует ли победителя кровавое торжество? Вряд ли, потому что за этим торжеством, как правило, упадок духа и пустота: ведь все было отдано для победы на уничтожение, и ничего хорошего людям не осталось.
Но ведь не для того же ходит солнце по небу, «чтоб белый день покрылся тьмой»? Выбор Кольцова совсем не тот, что у его удальца-разбойника. Он хочет победить судьбу, а не отдельного человека.
Испытание злом и мщением Кольцов пережил дважды. «Прострелено солнце» – так воспринял он победу зла – гибель Пушкина. Он так был потрясен этой вестью, что не находил себе места и готов был на все. Он сразу же написал письмо А.Краевскому. Написал, не замечая того, стихоподобной прозой. Кольцов призывает всех друзей поэта, «жрецов вдохновенья, посланников Бога, пророков земных»: «Сберите ту кровь, в сосуд положите, в роскошный сосуд. Сосуд тот поставьте на той на могиле, где Пушкин лежит».
Почему у нас погибают лучшие? – почти выкрикивает Кольцов. Зачем же стрелять в солнце? «Разве у нас мало мерзавцев?» – вопрошает он у судьбы. «Мерзавцев есть много – за что ж ты их любишь, к чему бережешь? Мерзавка судьба!.. Творец всемогущий света! – обращается он еще выше. – Твоя воля, Твои советы мудры; но непостижим нам Твой закон!..»
До самых последних глубин, до самой маленькой клеточки тела, всем существом своим потрясен Кольцов смертью Пушкина. Никто так лично, так мощно (еще и стихотворение «Лес») не отозвался, кроме Лермонтова и Тютчева, на простреленное солнце. Но Кольцов находит в себе силы отвергнуть соблазны зла. И не окровавленный труп убийцы возносит он на пьедестал, а сосуд с кровью Пушкина – для Божьей милости и для Божьего суда…
Автор: Виктор Акаткин, профессор Воронежского государственного университета
На снимке: А.В.Кольцов.
Рисунок художника Николая Ящука.
Сын Руси
Когда вольготное Придонье
Осенним полымем проймёт,
Своё кольцовское, родное
Вспомянет всякий и поймёт, -
Что властным певческим посылом
Воронежская Русь сильна
И возвеличиваньем сына
Во все и наши времена!
• • • • •
Воронеж, будь как прежде и досель –
Поэзии разительным ударом,
Явивший миру чистую купель
Кольцовского, никитинского дара.
Я слизываю с губ твой горький снег,
Моей души не стал ты средоточьем.
«Воронеж – нож», как Мандельштам пророчил,
Готов поэтов удостоить всех.
Немыслимо высоким этажом
В тебе таком, уже в мою эпоху
Жигулин жили, Прасолов, Мелехин
Сиротами при батюшке живом.
Дотягиваться до бессмертья их
Я даже и при случае не буду.
Поэзию, как мать с отцом родных,
Заранее не выбирают люди.
Ты – сердца моего кровавый жгут,
Нерасположенный к земному раю.
В Воронеже поэты не живут,
В Воронеже поэты умирают.
За это мною, выжившим назло,
Кого не взял, ярясь в годину злую,
Под мощное и нежное крыло,
Ты присно поделом помянут всуе.
Моршанско-Кшенский, я роднюсь к тебе,
К лихой твоей примазываюсь славе,
Униженно на площади Заставы
Играю одиноко на трубе.
Отягощенный любовью неспроста,
Исхлестанный вначале властной плетью,
Поэтом в городе я сам предстал
Над бездной сразу двух тысячелетий.
Но камня за спиною не держу.
Я воздухом, меня ты проворонишь,
Весенним грозовым твоим дышу,
Божественно-мучительный Воронеж.
Анатолий Кобзев.
Ночью
В бескрайней русской степи
Родилось твоё лунное имя…
Через сёла, овраги и реки
Млечный путь ему уготован…
Докатилось
До верного сердца
Чёрной земли невнятное слово;
Вздох осин,
Крик кукушки и вольных трав
аромат
Среди ночи меня пробудили.
Валентина Сумина.
• • • • •
…Хоть книжечка была невзрачной,
Хоть было сорок в ней страниц,
Но видеть мог даже незрячий
В ней степь и солнце без границ!
И самобытного таланта
К поре той вызрело зерно.
Хвалить нам друга мецената
За добрый, зоркий шаг его.
Сегодня полтораста песен
Из тех, что время сберегло,
Гласят: поэт был сердцем честен,
Со дна души талант его.
Да, пусть судьба его трагична,
Здесь исключений не проси,
Ведь сколь талантов горемычных
Безгласно гибло на Руси!
Его порой не понимали,
Порою скалились в лицо,
Но мы гордимся, что он с нами
Все двести лет – поэт Кольцов!
Анатолий Бабенко.
