Культура
Письма об Алексее Кольцове. Очарованный степью
24.09.2009 09:13
При жизни Кольцова столичным ценителям казалось, что его стихи вышли из неприглядного быта, из курной избы. Рваные кафтаны, всклокоченные бороды и старые онучи можно отыскать в стихах Кольцова, но все это - мимолетное и в таких контекстах, которые отводят прямой луч от неприглядных подробностей быта. Не кафтан тут в фокусе, а человек.
Окончание. Начало – в № 133 (25367)
В его песнях зримо проступает мечта о прекрасном будущем
При жизни Кольцова столичным ценителям казалось, что его стихи вышли из неприглядного быта, из курной избы. «И потому в его песни, – по инерции полагал В.Г.Белинский, – смело вошли и лапти, и рваные кафтаны, и всклокоченные бороды, и старые онучи – и вся эта грязь превратилась у него в чистое золото поэзии». Однако песня и фольклор вообще «грешат» как раз другим: курная изба там – терем, светлица, горница, дураки и нищие – князья, царевичи, а лохмотья превращаются в роскошное платье. Потому что песня и фольклор – не только настоящее, но и мечта о будущем.
Все, что назвал Белинский, у Кольцова можно отыскать, но все это как бы не главное, мимолетное и в таких контекстах, которые отводят прямой луч от неприглядных подробностей. В «Горькой доле» измотанный бедами и заботами поселянин признается: «И кафтан мой синий с плеч долой свалился». Не кафтан тут в фокусе, а человек. Во «Второй песне Лихача Кудрявича» подобных подробностей больше, но и они тут служебны, а главное – беды и неудачи, навалившиеся на человека. Ему совестно перед миром, что у него «все – из рук вон плохо». Он чувствует себя покинутым, никому не нужным, поэтому является на сходку с неохотой, демонстрируя свою нищету.
К старикам на сходку
Выйти приневолят –
Старые лаптишки
Без онуч обуешь.
Кафтанишка рваный
На плечи натянешь;
Бороду вскосматишь,
Шапку нахлобучишь…
Однако в них совсем немного быта, «грязи обстановки убогой», чем так перегружен Никитин. Кольцов не любит нагнетать избяной сор. Ему милее простор, даль и ширь, где можно воспарить орлом. Его песни правдивы не обилием подробностей, а общим взглядом на жизнь. Даже в стихотворениях, написанных с близкого расстояния от крестьянской избы, деталей быта и обстановки немного. Вот наиболее характерная картина из жизни поселянина.
На гумне – ни снопа;
В закромах – ни зерна;
На дворе, по траве –
Хоть шаром покати.
Из клетей домовой
Сор метлою посмел
И лошадок за долг
По соседям развел.
И под лавкой сундук,
Опрокинут, лежит;
И, погнувшись, изба,
Как старушка, стоит.
Тут, скорее, крестьянское житье-бытье, чем быт. Скорее - песенный образ, чем детальное описание обстановки. И везде Кольцов таков: ему нет необходимости приглядываться и принюхиваться, обследовать избу и подворье, спотыкаться о горшки и корыта. Он и так все знает, много раз видел и удержал в памяти главное.
Этим обобщенным картинам, порой доходящим до символов, Кольцов научился у фольклора, у народной лирической песни прежде всего. Умение видеть частное как общее и, наоборот, общее закреплять в индивидуальном, в высшей степени отличает Кольцова. Впрочем, это один из главных законов искусства, которому Кольцов природно сродствен.
Кольцов – поэт воли, степи, простора. В «Повести моей любви» он признается воронежским девушкам в своем «таинстве»:
Жил в степях с коровами,
Грусть в лугах разгуливал,
По полям с лошадкою
Один горе мыкивал.
От дождя в шалашике
Находил убежище,
Дикарем, степникою
Я в Воронеж езживал…
Он так же часто обращается к человеку, как и к земле-матушке, и эти обращения у него не только номинальны, но и оценочны: поле чистое, пашенка, колыбель зерна святая, мать-земля сырая, шелковые луга, раздольные поля … Но еще щедрее он в красках, когда говорит о степи, с которой отношения более сложные: степь раздольная, степь широкая, степь-трава – парча шелковая, степь зеленая, наша степь; но и степь глухая, дикая пустыня, степь пустая, не проходная…
Кольцов рисует степь более размашистой и тревожной кистью, чем поле, луг и пашню. Именно со степью связаны вольнолюбивые порывы его сокола или разбойника. Если им «грустно на поле», если они могут заявить: «Мне поля – не друг», то со степью они всегда в согласии. В поле трудятся косарь и пахарь, в степи празднует волю удалец, сокол, богатырь, разбойник.
Бескрайняя дикая степь – арена битв богатырей – обернулась у Кольцова покосами и пашнями. Тут есть где размахнуться косой, выбелить железо о сырую землю, вырастить богатый урожай, сметать стога золотых снопов, отвеять зерно от половы. Все тут на благо тем, кто готов трудиться, кто способен жить вольно, нараспашку, все - по их силам и умениям: и работа, и достаток, и любовь, и счастье.
Взгляд поэта всегда устремлен в просторы южных степей, в неведомые приморские дали, сулящие то победу, то поражение. В зависимости от вектора судьбы меняются и краски степи: то она рай земной, то - постылая чужбина, то степь раздольная, то - лоно стонущей долины. Выпала удача, заработал «денег пригоршни» – и настоящий гимн степи вырывается из груди косаря, равного которому нет в нашей поэзии.
Степь может присушить надежнее, чем ворожба колдуна. У Кольцова степь – словно живой человек, со своим переменчивым лицом. Она - сообщница всех людских дел и помыслов. Он редко изображает деревню, зато степь у него – и дом, и храм для поселянина.
Интересы и стремления Кольцова-поэта выходят далеко за пределы степи и крестьянского жизнеоборота. Взращенный степью как человек, прасол, купец, он орлом взлетает над ней для иного поприща. Ему нужна во все концы открытая жизнь, вся история и культура. Ему, словно сказочному герою, необходимо окунуться в кипяток современных идей и страстей, чтобы выйти из него преображенным, равным своим столичным друзьям и наставникам.
В июле 1838 года он пишет Белинскому: «А степь опять очаровала меня; я черт знает до какого забвения любовался ею. Как она хороша показалась! И я с восторгом пел: «Пора любви» – она к им идет… После мне стало на ней скучно. Она хороша на минуту… К ней приехал погостить – и в город, в столицу, в кипяток жизни, в борьбу страстей, в головоломный омут жизни, а то она сама по себе слишком однообразна и молчалива».
Чтобы придать ей голос и разнообразие, нужен поэт, знающий, понимающий и любящий ее, наделенный божественной сверхзадачей – талантом. Все тут сошлось: человек, природа, божья воля, а в результате родилось золото подлинной поэзии.
Кольцов не затворник, не сидень, не робеющий степной провинциал, а боец, искатель, добытчик. Степь, открытая всем ветрам и грозам, научила его быть ко всему готовым, все обращать на службу своему призванию. Но и в изображении степи, как и крестьянской избы, Кольцов избегает детализации. Из богатого степного разнотравья он не называет ни одной травинки, ибо для песни этого не нужно.
Противоположность ему – поэт Анатолий Жигулин, у которого нет просто травы или просто леса, а каждое растение названо поименно.
