26, 37, 42 –
роковые судьбы рубежи.
Тот, кто вкладывал душу в Слова,
в этом мире недолго прожил.
42, 26, 37 –
годы-пули, разящие влёт.
Те, кто пел для всех, но не всем,
точно знали, что кто-то поймёт.
37, 42, 26 –
слишком мало, что ни говори.
Разве, молча взирая на крест,
Он хотел умирать в 33?
• • • • •
Зачем Ты дал мне
этот тяжкий крест?
К чему мне эти «творческие муки»?
Ведь не прольют
на землю благовест
моих стихов страдальческие звуки.
Зачем же я порой, теряя сон,
сижу на кухне ночью одиноко,
считая поэтических ворон,
летящие крикливой стаей строки?..
• • • • •
Недаром в сердце птицей
христианство
гнездо сплетало из терновых лоз:
воров и пьяниц русских
постоянство
щекочет душу до глупейших слёз.
Как размотать моим косноязычьем
кардиограмму
рвущих мышцу чувств,
когда молчит потушенный
двуличьем
горевший Словом говорящий куст?
К иудам жадным
жалящая жалость
пчелиным роем гонит
в тишь церквей…
О, сколько, Русь,
тебе терпеть осталось
тоску тугих осиновых ветвей?
• • • • •
Я бываю с самого утра
вдребезги разбитым и уставшим,
раненым и без вести пропавшим
в отблесках рассветного костра.
Видя затаённую тоску
милых глаз сквозь строчки
эсэмэсок,
провожаю взглядом перелесок,
тенью промелькнувший по виску.
Под свинцовой ватой дремоты,
словно под свинцовым одеялом,
замечаю медленно и вяло то,
что с кем-то перешёл на «ты».
Чувствуя озябшею спиной
взлёты и падения дороги,
с завистью гляжу
на тех немногих,
что куда-то едут, как домой.
Словно дни в извечной суете,
за стеклом бегут дома и лица.
Я дремлю. И вот уже мне снится
девушка в сиреневой фате.
• • • • •
И синевой звенел
сентябрьский день,
и нитями летящей паутины.
И на кустах взъерошенных
малины
качалась листьев шахматная тень.
И столько благодатного тепла, покоя,
безмятежности и света,
хоть «бабьего»,
но всё же, всё же лета
лилось на кроны, крыши, купола!..
