Культура
Рассказ. Люба, равная Вселенной
10.01.2013 09:12
Стыдно сказать: когда Вовка ложится рядом, в Любе все петь начинает. Так было в молодости. Так было после того, как двух детей родила. Так и сейчас. Кладет Вовка руку на грудь, и она сразу - и на земле, и на небе.
Наталья Моловцева
...Так жизнь и идет: встань в четыре, убери за скотиной, накорми, напои, подои. Съезди на базар, продай мясо… Грядки для нее после всего этого – уже почти что не работа, а удовольствие. Дышишь свежестью зелени, видишь, как лучок да морковка из земли лезут-стараются. Правда, к этому времени, ко второй половине дня, начинают болеть ноги. И если начинает прополку Люба, как все бабы, – кормой кверху, то продолжает так: становится прямо на колени, да и продвигается вперед, с корнем вырывая осот, лебеду, молочай. А когда и на коленях становится невмоготу – бросает на землю старенькую безрукавку, да и падает на землю между грядок, лицом вверх, чтобы передохнуть. Глядит на застывшие в знойном мареве облака, каждый раз удивляясь тому, как быстро они меняют свои очертания.
Вот только над тобой было гигантское лицо молодого мужчины, но за какие-то немногие минуты оно успело постареть, а потом и вовсе распалось. Зато на его месте возникло чудное видение – женская головка в шляпке. В шляпке, которых Люба сроду не носила. Тем интересней: шляпка, оказывается, женщину здорово украшает. Но вот и шляпка стала вытягиваться, утончаться, менять очертания… Господи, уж не царевна ли лебедь теперь по небу плывет?..
Хорошо… Хорошо в такую вот минутку, когда никуда не надо торопиться. Лежи себе, думай про все сразу… Вспомни, например, свою свадьбу. Да что свадьбу, свадьба – дело обычное, заранее во всех своих главных моментах распланированное. А вот до свадьбы…
Жила Люба в своей Рожновке и ни о каких романтических (так теперь молодежь говорит) встречах думать не думала – некогда было. Отец пил, сестренки и братишки младше ее – кто матери помогать будет? Она, Люба. Она и помогала – и по дому, и со скотиной. Походы в райцентр за покупками были для нее как сейчас прополка – одно удовольствие. Иди да гляди вокруг, сорви попутно полевой цветочек, удивись его невычурной, но греющей душу красоте…
Вот так шла она однажды и шла; пять километров – не расстояние, но уж больно сумка тяжелой на этот раз оказалась. И потому она обрадовалась, когда рядом остановилась машина. «Садись, подвезу», - говорит водитель. Она и села, чего не сесть? Шофер оказался молодой, но все же ее постарше и такой… такой… Как артист Джигарханян в молодости: роста невысокого, кости некрупной, а мужского обаяния – через край. И глаза – умные и смешливые сразу.
Спрашивает: «Как зовут?» – «Ну, Люба…» – «А я Вовка». Люба засмеялась: поняла уже, что не водитель он этой машины, а наоборот, из тех, кого возят. Ради баловства за руль сел, или настоящий шофер заболел. Так потом и оказалось: председатель соседнего колхоза он - Вовка, Владимир Константинович…
В общем, пока ехали, Люба голову потеряла. И так-то в ней было не больно много, в ее голове, а тут совсем опустела. Одни только глаза его да голос - такой уж приятный, смешинками начиненный… Про остальное она от самого мужа знает.
Когда Вовка убедился, что обид держать она не умеет (все обиды входят в нее, как нож в воду – вынул, и вода снова сомкнулась, и уже не помнит его, ножа), так вот, когда Вовка убедился, что обидам она не разрешает задерживаться ни в голове, ни в сердце, рассказал, как все было.
… Когда он заявил матери, что собирается жениться на ней, Любе, будущая ее свекровь заявила, сурово поджав и без того тонкие губы:
- Да уж догадывалась… Но не одобряю. Девка-то без образования.
Вовка помолчал. Потом поглядел на потолок, на стены. В стол. И – так же немногословно:
- Женюсь, мам. Ты уж как хочешь, а я женюсь.
- Не о такой жене для тебя я мечтала, – скажет еще свекровь, понимая, что все слова бесполезны: раз сын решил, значит, так оно и будет.
Но на свадьбе Люба все же сидела ни жива ни мертва: ну, как все как-нибудь не так еще повернется? Мало ли… Это она голову потеряла, а он? Мог ведь и вправду с высшим образованием выбрать, а не ее, Любу, у которой всех достоинств – телом крепка. Так сейчас в моде как раз-то совсем другие – бестелесные… 44Но все шло своим путем: гости кричали «горько», пели и плясали… Свекровушка глядела на нее не сказать что ласково, но задумчиво. И вдруг, улучив момент, к ней подсела. И вышел у них откровенный разговор. Свекровь сказала так:
- Я ведь тоже без высшего образования. А у мужа таких образований аж два. Но с собой поделать ничего не могу. Мы с ним как живем: ложится он рядом, а во мне ни одна жилочка не дрогнет. Бревно и бревно привалилось… Пусть у вас по-другому будет – за это и выпью.
Люба сначала опешила. Потом застеснялась…
Она стеснялась этого долго. Стыдно сказать: когда Вовка ложится рядом, в ней все петь начинает. Все начинает петь! Но она виду не подает, прячет глаза под одеяло. И дожидается, когда Вовка положит на нее руку. Прямо на грудь. И тогда все тело вмиг становится легким, как облачко… Так было в молодости. Так было после того, как двух детей родила. Так и сейчас. Кладет Вовка руку на грудь, и она сразу и на земле, и на небе… А уж в самый сладкий момент, в самый-самый, происходит что-то совсем непонятное: Люба чувствует, что стала равна Вселенной… Как это возможно, чтобы обычный человек сравнялся с необъятной Вселенной? Да откуда ей про это знать, Любке без образования? Она только именно что чувствует: Вселенная и она – одно и то же. У Вселенной и у нее – одни жилочки, одна кровь. Одна душа… И причина такому ее необыкновенному чувству – он, муж… Колхоз был для Вовки всей его жизнью.
Вставал он так же, как и она, в четыре, съедал два куска мяса с картошкой и ехал в поле, на фермы («Ты думаешь, чего я на тебе женился? Знал, что мясом с утра накормишь…»). Домой возвращался затемно. Люба одна управлялась и с хозяйством, и с детьми, а образованный муж крутился на колхозной работе, как белка в колесе, и почитал это за счастье. Люба его работу уважала: она что только по дому да возле дома, а у него забот полон рот… И вдруг в одном из высоких кабинетов прозвучала команда: колхоз – банкротить.
Три дня Вовка ходил, как током ударенный. То ли будет жить, то ли нет… Через три дня в том же высоком кабинете он заявил:
- Я в этом участвовать не буду. Это уж – без меня.
Без тебя так без тебя. Не будешь? Ну и сиди дома, – примерно так разъяснили Вовке его дальнейшую жизнь.
Люба сдуру обрадовалась: теперь у нее помощник будет! Дети выросли, к городу прибились, так что - в самый раз… Но помощник приходить на помощь не торопился. Люба, как всегда, вставала в четыре и шла к скотине: убирала, кормила, доила… Часа через два подходила к кровати: помощник лежал, как поверженный воин – раскинув руки и ноги, в лице – отрешенность, и только из горла – то ли хрип, то ли всхлип, то ли стон… Солнце уж высоко стояло, когда он разлеплял глаза: «Люб, рассолу». – «Вов, может, хватит?» – «Горит, Люб. Вот тут горит…» И прикладывал руку к груди. «Ну, так не водкой же заливать. Водкой-то этот пожар не потушишь».
Поставив у кровати рассол, уходила в огород; приходила, а он опять – как поверженный воин.
Однажды она легла рядом и лежала до тех пор, пока он не очнулся.
- Люб, ты чего?
-А ничего. Или встаем вместе, или пусть вся скотина с голоду передохнет.
- Ну, Люб… Дай рассолу…
Долго пил. Долго молчал. Потом повернулся к ней и положил руку на грудь…
И живут они теперь так: если Вовка утром встает – идут на скотный двор вместе. Если не встает – идет она одна. Скотине не скажешь: хозяин нынче не в форме. Скотину надо обихаживать каждый день. Ноги в такие дни болят сильнее обычного, ну так куда деваться… Зато как рада Люба, когда в дом наезжают гости! Сидеть за столом – это тебе не навоз в узенькое окошко кидать. К опальному Вовке, Владимиру Константиновичу, кто только не приезжает. Но чаще всего – прежние друзья-товарищи.
Стол Люба накрывает быстро, поскольку готовит его по одному и тому же сценарию: яичница-глазунья, красная рыба в кляре, сыры-колбасы. Под маринованные синенькие да соленые грибочки все это идет за милую душу, тем паче что запивается домашними наливками и настойками на терне, сливе, вишне, смородине. На боярышнике – это, считай, уже лечебный напиток.
Мужики выпивают, закусывают, изливают Вовке душу. «Сверху, как всегда, прессуют. Местных инвесторы выживают. Мать-перемать… извини, Люб»…
Люба слушает, особо в разговор не встревая. Ну, чего она, Любка без образования, может подсказать тертым-перетертым мужикам? Хотя иногда ее подмывает обронить: мужики, ну а где же вы были раньше-то, пока можно было упереться рогом? Вовка-то вон уперся. А если бы вы все?..
Фото Михаила Квасова
А недавно… недавно в их доме оказался вдруг гость из области, как выяснилось, самый настоящий писатель. По годам он был им с мужем ровесник, но в селе никогда не жил, и потому сначала обстоятельно беседовал с хозяином, а потом переключился на нее, Любу. Так и закидал вопросами: а вот смогла бы она жить в городе? И неужто сельская глушь совсем ей не надоела? И сельская работа – это же с утра до ночи, без всяких тебе выходных… Больше всего его удивил рассказ о том, как она быка резала.
- Что – сама? – не верил писатель.
- Ну, а чего же… раз надо…
- Но ведь - бык! Громадное животное! Курицу - это я еще понимаю.
- Так курицу тяжелее, - втолковывала ему Люба. - Ты ее, заразу, сначала поймай – набегаешься до упаду. А этот великан, как накинешь ему петлю на шею, сам ложится на землю. Только глядит… ох, как глядит!
Но и писатель уже смотрел на нее, не отрываясь, а когда Вовка вышел за очередной порцией наливки, вдруг произнес:
- Люба, вы - образ самой России.
И - бац – руку ей на коленку. Она ту руку, как муху, моментом смахнула – знала, чем может кончиться, если Вовка заметит… Лежит Люба, смотрит в небо. И нехорошая, непривычная мысль приходит ей в голову: вот если бы она ту руку не смахнула… что дальше-то? Дальше-то – могло бы что быть?
В последнее время Люба себя уже стесняться стала. Располнела. Пальцы на руках, как сосиски. Волосы на солнце повыгорели. Вовка теперь и в глаза, и за глаза «баушкой» ее зовет. А как не баушка, если у взрослых детей внуки уже пошли? И ноги вот разнылись так, что вставать неохота. Но вечернее солнце жарит, надо перебираться под навес. Под навесом у сарая солома накидана, можно отдохнуть, не опасаясь, что подскочит давление.
Что там супруг? Неужто опять…
- Лю-ю-б, ты где?
Легок на помине…
- Лю-ю-б!
-Да здесь я, здесь!
Муж возник в проеме – улыбающийся и трезвый.
- Вот она где скрылась. А я ищу ее, ищу.
- Что, соскучился?
- А то.
- Соску-у- чился… а сам баушкой зовешь.
- А ты что, в моем голосе шутки не слышишь? Всегда, вроде, слышала…
Вовка повел плутовскими глазами по сторонам, проговорил внезапно захрипшим голосом:
- Ты у меня не баушка. Ты – молодка.
- Вот теперь точно слышу. Шутку.
- Ну, все… допекла.
И упал рядом. Она попробовала увернуться:
- Ну, чего ты, чего… От меня навозом пахнет.
- Не чую, Люб. Молоком – чую, сеном – чую. А навозом…
Источник: газета «Воронежская неделя» № 2 (2091), 10.01.2013г.
