Культура
Сегодня сорок дней, как умер писатель Вячеслав Дегтев…
01.09.2004 00:00
Сорок дней сегодня, как умер Вячеслав Дёгтев. До сих пор не верится, что это случилось с рослым и крепким мужиком сорока шести лет от роду. Когда он был пацаном, ложился, чтобы вглядываться в голубую бездну неба, мечтая стать летчиком. Он и стал им, летчиком; но озирая с высоты огромные пространства, неуютно населенные человеками, – оставил небо, чтобы врачевать на земле людские души и укреплять их своей, дёгтевской азбукой выживания. К нам в «Коммуну» Дёгтев...
Сорок дней сегодня, как умер Вячеслав Дёгтев. До сих пор не верится, что это случилось с рослым и крепким мужиком сорока шести лет от роду.
Этим летом он собирался свозить меня в свои родные места – показать пригорок, на шершавую ладонь которого он, когда был пацаном, ложился, чтобы вглядываться в голубую бездну неба, мечтая стать летчиком.
Он и стал им, летчиком; но озирая с высоты огромные пространства, неуютно населенные человеками, – оставил небо, чтобы врачевать на земле людские души и укреплять их своей, дёгтевской азбукой выживания.
К нам в «Коммуну» Дёгтев приходил без предупредительного звонка; его широкая фигура появлялась в дверном проеме неожиданно, хотя дальнейшее было уже предсказуемо: он раскрывал портфельчик-дипломат, доставал газетные и журнальными вырезки со своими рассказами, статьями рецензентов, а то и новую книгу. «А вот, – добавлял он, – рассказец очередной сочинил»… И клал на стол несколько листов, на первом из которых в правом углу особо указывалось: фамилию Дёгтев набирать через букву «ё».
В «Коммуне» печатались многие рассказы Вячеслава. Однажды их набралось на целую книжку, и мы решили издать ее за счет редакции. Автор попросил написать предисловие. В этом предисловии я назвал его русским Джеком Лондоном – он ведь и вправду походил на этого американского классика – мощью таланта писателя-рассказчика, способного «пробивать» свои произведения, непростым характером. Это сравнение прижилось и в центральной прессе, часто потом утверждалось, что воронежанин Вячеслав Дёгтев это и есть «русский Джек Лондон».
Как-то Вячеслав сошелся с казаками и даже отрастил усы. Ему подарили шашку, – понятно, что не за одни эти усы. Любы казакам были его рассказы. Он попросил его сфотографировать. «Ну вот, хорошо! – радовался он, разглядывая готовый снимок, – улыбаюсь! А то ведь привыкли ко мне – хмурому, сердитому, колючему…»
Так получилось – у нашего русского Вячеслава Дёгтева вышла короткая земная жизнь, как и у американского Джека Лондона. Но даже тот печально-скорбный факт не смог сделать эту жизнь Дёгтева зряшной: он успел сделать намного больше других. И память о нем будет жива до тех пор, пока будут жить среди людей его книги. Виталий ЖИХАРЕВ.
Рассказ был опубликован в «Коммуне» №281-282
ТРЕТИЙ СЫН
Рассказ
Не совершай ничего, что будет мучить
тебя на смертном одре; ибо жизнь мгновенна.
Древнеиндийская мудрость.
Дверь была не заперта, и я вошёл. Ох, уж эта знакомая мне привычка убегать к соседям и бросать квартиру открытой... Окна занавешены, и оттого, наверное, и комнаты, и коридор, и даже дверь, когда-то мной обитая, –- всё показалось вдруг незнакомым. Как быстро, оказывается, человек отвыкает... Ты спишь в своей кроватке, забросив за голову пухлые руки -- мой жест! Светлые волосики слиплись на лбу, на носу выступили бисеринки пота. Где-то рядом с тобой вьётся невидимая в полумраке муха. Я махнул рукой, отогнал её, назойливую.
Сел рядом с твоей кроваткой, у изголовья. Опускаясь, зацепился курткой за гвоздь. Это я его так неудачно загнул, когда ремонтировал, а потом красил эту старую, перешедшую к тебе от двоюродных братьев деревянную кроватку. Гвоздь так и остался торчать. Торчит и цепляется...
Я по тебе, сынок, соскучился. Потому и пришёл. Апельсинов, вот, принёс. Помню, как ловко ты с ними управляешься... Спи, маленький, и я возле тебя отдохну. Опять поясница что-то побаливает... Кажется, недавно только был молодым, и собственное тело казалось механизмом, новым и хорошо отлаженным (оно жило, тело, как бы отдельно, как бы само по себе, –- а душа уже и тогда была больной и старой), а теперь везде поламывает, поскрипывает, и в груди беспрерывно ноет...
Ты спишь на боку, лицом к стене, на которой темнеет толстый ковер. Наверное, как обычно, лежал, рассматривал замысловатый, цветастый орнамент, да и задремал. Я знаю эту твою особенность, она мила мне, эта твоя черта. Чуть ли не с первых дней твоей жизни мы с матерью заметили: тебе нравится рассматривать этот яркий ковер на стене. Положишь, бывало, тебя на спинку, –- ты в крик, не хочется на скучный потолок смотреть; повернёшь на бочок, лицом к расцвеченному ковру -- ты и час, и два таращишь на него глазёнки, чмокая, гукая, показывая пальчиком, и незаметно засыпаешь... Мать по этому поводу шутила: художником сын будет. Или маляром -- добавлял я.
Твои старшие братья, между прочим, часто спрашивают о тебе. Всё-то им нужно про тебя знать. Они мне -- когда к ним ни придёшь -- все уши тобой прожужжат: как ты? что ты? что научился выговаривать? А племянница, двоюродная твоя сестра, так та даже и куклёнка своего пухленького, розового, по-детски раскоряченного, Лёвкой зовёт, твоим именем. А ты про них пока что и не догадываешься...
А ведь я пять лет прожил с ними, с первой женой. Строил дом, мечтал о счастье, о будущем, которое, конечно же, должно было быть светлым. А потом всё порушил, встретив твою маму... Шелушится краска на моём доме, где живут старшие твои братья, –- а я опять неприкаянный, опять бездомный. С твоей матерью мы когда-то любили друг друга. Несмотря ни на что... Бились за эту квартиру, мечтали по ночам: вот получим крышу, и тогда уж... И вот сижу я в этой квартире, совсем чужой, почти прохожий.
Говорят, хорошая женщина, выходя замуж, обещает счастье, дурная -- ждёт его. Мы с твоей матерью оба -- ждали... Впрочем, я не виню её. На свете так мало людей, которые пытаются понять ближнего своего, что их, пожалуй, заметишь даже в толпе. Трудно им живётся, таким, –- ведь всё понять, значит, всё простить, –- зато они, наверное, всегда счастливы. У нас с матерью понимание друг друга так и не наступило.
Вот даже с именем твоим вышли разногласия. Я-то хотел назвать тебя по-другому. Необычно, непривычно для слуха, –- Лавром. Такое мне было видение. Или знамение -- не знаю, как правильно. Или нет, не так. Я слышал г о л о с, который сказал мне: «Назови его Лавром».
Я летел тогда в Минск. На очень важное совещание. От результатов того совещания в моей жизни могли произойти крутые перемены. А могли -- не произойти. Но я очень надеялся... Я летел себе, летел, о чем-то думая, о каких-то, кажется, пустяках, –- о совещании уже не думалось, хотя оно присутствовало в памяти постоянно, как фон, как озон, даже когда ел, даже когда спал, оно окрашивало сны в особый, портвейно-перламутровый тон, –- я летел, внизу, сквозь голубовато-сизую дымку виднелось лоскутное одеяло полузапорошенной снегом земли, двигатели монотонно гудели, я полудремал-полумечтал, и вдруг наяву увидел своё будущее. Оно предстало передо мной блестящим: успех, признание, слава... Я увидел тебя, третьего своего сына, –- ты был точь-в-точь, как сейчас, в жизни, –- и услышал г о л о с: «Это твой не родившийся пока сын. Он будет спутником твоих удач. Твоим талисманом. Назови его Лавром». Лавром, кстати, звали генерала Корнилова...
На том совещании меня признали.
На том совещании меня много хвалили. Сделали несколько головокружительных предложений, от которых у меня в самом деле закружилась голова, и я стал как пьяный, даже опоздал на самолёт, пришлось покупать билет на поезд. И всю ночь в поезде я не спал... Когда приехал домой -- мать твоя уже собрала все нужные бумаги и назавтра собиралась ложиться в больницу, –- но я ей сказал:
–- У нас будет сын. Назовём его Лавром.
И долго мы стояли, после этого, обнявшись, радостные и умиротворенно-тихие от такого решения. Наплакавшись, мать сказала:
–- Что это за имя такое -- Лавр?! Как у Берии...
–- Ну тогда -- Иваном. В честь моего отца.
–- Ага, ещё лучше. Третьи сыновья всегда Иванушки, и всегда дурачки...
–- Но ведь потом они оказываются самыми умными и удачливыми...
–- Да, но только в сказках...
Вот такой у нас тогда произошёл разговор. Вполне, впрочем, невинный.
Но когда ты родился, –- а родился ты летом, в июле, целую неделю тогда гремели, не переставая, раскатистые грозы, небо прямо раскалывалось от них, а по ночам вокруг луны, совсем как в сильные морозы зимой, сворачивались голубоватые обручи лунной радуги, и в последнем кольце острым неогранённым алмазом сверкал Сириус, –- так вот, когда ты родился в странную и удивительную эту неделю, мать категорическим тоном заявила, что не хочет тебя называть ни Лавром, ни, тем более, Иваном, а назовёт тебя сама. Мы ехали тогда на такси из Нововоронежа, где ты, сынок, появился на свет, я держал тебя на руках, ты посапывал, и мать сказала это над тобой... А шоссе, помню, было мокрым, всюду серели лужи, на обочинах лоснилась жирная развороченная грязь, и может, поэтому нам, одна за другой, подряд, повстречались две аварии. И обе аварии были с кровью.
–- Видишь, –- сказал я матери, указывая на искорежённую машину в кювете, –- это тебе предупреждение. Бог -- не микишка...
Она испуганно шмыгнула носом и ничего в ответ не сказала. Ты неожиданно вдруг проснулся у меня на руках и заплакал -- наверное, разбудил тебя зловещий мой шёпот...
Два месяца мы никак тебя не называли. Звали просто -- «мальчик». «Мальчик уснул», «мальчик заплакал». Наконец согласились на компромисс: записали тебя Львом.
Судьба пошла другой колеёй. И может, оттого, что я не исполнил условий, продиктованных мне, и нет у меня с того времени ни покоя в жизни, ни удачи в делах, ни обещанных успехов, ни просто житейского счастья. А когда, ко всему прочему, дотошная врачиха обнаружила у тебя порок сердца, и мать, запустив в меня кастрюлей с кашей, взвизгнула: «Это ты -- обрёк!» -- так и последнего лада в семье не стало. Эх, а надо было бы настоять на своём.
–- Сам неудачник, и на ребёнка накаркал! – кричала вскоре мать, выбрасывая мои пожитки на лестничную площадку. –- Это ты специально напросил на ребёнка такую страшную болезнь!
Бедная женщина, она уверена, что такое возможно.
А я не верю в твою болезнь, сынок. Скорее всего, просто мать не так поняла врачиху, а потом внушила себе, накрутила сама себя, придумала всякие ужасные подробности. Это она может... Странно, что-то долго её нет. Вот если бы я вот так отошёл и бросил спящего ребёнка одного в пустой квартире, уж тут бы она... Но -- не буду, не буду...
Она и болезнь твою придумала, наверняка, чтобы мне досадить. Чтобы потравить меня. А заодно и себя. Ей, смотрю, постоянно нужен такой допинг. Иначе жизнь кажется пресной и серой... Нет, ты совсем не похож на ребёнка, у которого порок сердца. Я видел детей с пороками. Все они бледные, хилые, неулыбчивые. Ты у меня не такой. Ты у меня сильный мальчик. У тебя даже хватает сил таскать мой портфель. А он увесистый, из толстой кожи, выпрессованной под крокодилью, вечно набитый всякими бумагами и книгами. А ты схватил его, помню, вечером и понё-ос...
Я встретил тебя тогда с матерью на улице; я взял тебя за руку, и мы погуляли за домами, по-над обрывом, где чернел внизу лес, замокший на корню, и откуда потягивало горьковато-кислой сыростью и прелью. Помнишь, я ещё показывал тебе закат? Он был выпуклый, багрово-сизый, рыхлый -- к ветру. У меня так до сих пор и стоит перед глазами: две тёмные фигуры, большая и маленькая, –- на чёрно-красном, бархатном фоне... Мы стояли, смотрели на закат, я что-то говорил, а ты очень серьёзно, как-то даже не по-детски, слушал меня, мой голос, и смотрел вдаль, на кровавый горизонт, –- понимал ли ты что-нибудь из того, что я тебе говорил?
Потом, когда я передал тебя матери и стал прощаться, ты и схватил мой портфель. Ты его прямо вырвал у меня из рук и бегом понс к подъезду, домой. Я догнал тебя, ухватился за шершавую кожу псевдокрокодила.
–- Лёвушка, не надо... –- бормотал я. –- Лёвушка, мне уже пора... –- отдирал я твои липучие пальцы. –- Слушайся маму.
Ты не отдавал мне портфель; ты держал его крепко; ты уцепился за ручку и не отпускал; ты уклонялся от меня и обиженно тянул:
–- Э-э! Э-э! Э-э!
Говорить тогда ты ещё не мог. Впрочем, ты и до сих пор выговариваешь всего только несколько слов: «дай», «на», «мама», и «ди» -- значит, «иди». Меня, увы, не зовёшь пока никак.
Что же ты хотел сказать мне тогда, сынок?
Ты не только сильный, ты ещё и храбрый мальчик. Как-то летом мы гуляли с тобой -- в этот раз под обрывом, вдоль озера. (Вообще-то это не совсем озеро; это огромная лужа, которая получилась после того, как намыли песчаную дамбу, которая отгородила небольшое лесное болотце с родниками от поймы Дона, куда стекал ручеёк из болотца, и образовалась эта лужа, на два-три гектара, довольно глубокая, из которой торчат, точно гнилые зубы, комли замокшей ольхи; кто зовёт этот водоём «болотом», кто -- «лужей», кто -- «озером»). Итак, мы гуляли, значит, с тобой по берегу лесного озера, ты бежал по тропинке впереди меня, что-то верещал, подбирал какие-то камушки, рассматривал кусочки бутылочного стекла, ловко перелезал через бревна, поваленные ураганом поперёк тропинки (ты ложился на бревно животом и сноровисто перекатывался через него, мило при этом покряхтывая), а я о чём-то думал, уж и не помню... И вдруг услышал, что ты на кого-то сердишься; ты громко кричал:
–- Ди! Ди! Ди! Ди!
Подойдя ближе, я увидел, что ты стоишь над огромной бурой лягушкой, которая блаженно раздувает кожистые пузыри за ушными дырочками и важно ухает:
–- У-ух! У-ух! У-ух!
Ты ругался на лягушку -- Ди! Ди! Ди! Ди! -- и топал на неё ногой, а лягушка совершенно не обращала на тебя внимания, раздувала себе пузыри, и ухала блаженно: -- У-ух! У-ух! У-ух! И это тебя ещё более злило.
Она была огромная, та лягушка, чуть ли не с игрушечный самосвал, который я тебе когда-то подарил, и совсем была не похожа на лягушку настоящую, а скорее -- на гуттаперчевую, страшную, из сказочного спектакля. Но ты её всё равно нисколечко не боялся. Ты схватил хворостинку и полоснул лягушку вдоль зелёно-бурой спины. Лягушка недоуменно крэкнула, вобрала пузыри и нехотя скакнула вперед, смачно плюхнувшись в коричневатую маслянистую воду эрзац-озера.
О, как ты восторжествовал! Ты подпрыгнул, исторг из себя воинственно-радостный клич, который трудно воспроизвести, и стал молотить по воде хворостинкой -- только брызги полетели! А потом схватил камень и запустил его в воду -- да так далеко!..
Нет, совсем не похож ты на тех бледных анемичных тихонь, на которых так прямо и стоит, как печать, –- «порок сердца». Ну ничуть не похож. Ни капельки. Это мать меня просто пугает... Ишь, богатырь какой разметался, посапывает, закинув за голову руки!
Ты спишь, посвистываешь носом и не знаешь, что я сижу рядом; видишь, верно, акварельно-голубые свои детские сны, улыбаешься и не догадываешься о своей участи. А участь, как говорит мать, незавидная. Даже страшная... И во всём я виноват, я один: и что больным ты родился, и что без отца тебе расти, и что сам несчастный и неприкаянный, и что, похоже, за все мои грехи тебе страдать придётся, –- а всё потому, что не настоял на своём, не исполнил того, что мне было с к а з а н о... И конечно же твоя мать меня никогда не простит, до самой смерти. Человек прощает, пока любит.
А ведь чуть-чуть бы ко мне понимания, чуть-чуть бы тепла, чуть-чуть бы любви и, может быть, всё вышло бы иначе. Может, и удалось бы нам с матерью сохранить хотя бы то, что раньше нас держало вместе -- уважение друг к другу, раз уж любовь ушла. Хотя бы ради тебя... Но теперь всё равно уже поздно: судьба, открывая новую дверь, захлопывает старую наглухо.
Когда ты вырастешь и поймешь, что нельзя никого судить, а нужно стремиться понять каждого -- ты обязательно поймёшь, что все мы на этом свете -- жертвы... И поймешь, что не ушёл бы я от тебя и не оставил бы твою мать, если бы продолжал жить, никого не любя. Но я опять полюбил, сынок. Увы мне, увы...
Ты зашевелился, потянулся, распахнул глаза и проснулся. И вот уже стоишь в кроватке, спросонья особенно голубоглазый, в венчике пушистых волос, похожий на Одуванчика из мультика.
–- Папа! Папа! -- тянешь ты ко мне руки с растопыренными пальцами.
А мне радостно и как-то странно: ведь ты же не мог выговаривать «папа». А ещё мне -- горько... Я готов за тебя на крест, и сам же, малахольный, распинаю.
–- Папа! Папа! -- радостно лепечешь ты и, наверное, не понимаешь, отчего это вдруг сделалось у меня такое отрешенное, такое отчуждённое лицо...
Просто в зеркале, что на стене напротив, я увидел твою маму, бывшую свою жену.
–- Папа! Папа! -- серебряными колокольцами звучит в моих ушах.
А она стоит возле двери, сынок, и плачет...
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
