Культура
Свет далекой звезды
24.07.2009 09:30
Дача Башкирцева – единственное не только в Воронежской области, но и в стране кольцовское место… Иван Сергеевич Башкирцев был одним из самых богатых воронежских купцов. С Алексеем Кольцовым их связывали родственные узы. Башкирцев увез поэта в свое имение в 1834 году. Здесь состоялся праздник с фейерверками, с ослепительной Варенькой, не обращавшей внимания на полные ненависти глаза престарелого супруга.
Он не был выходцем из дворянского рода, «водившего дружбу с царями», как Александр Пушкин. Он не происходил по прямой линии из шотландских герцогов, как Михаил Лермонтов. Он родился в семье прасола, торговавшего скотом и хлебом, и во всех церковных и прочих метриках именовался как «мещанин – сын мещанина».
Но не будь этого человека, в драгоценном облике великой русской литературы не сиял бы по сей день один из самых ярких самоцветов, имя которому – Алексей Кольцов…
• • • • •
Будучи ученицей младшего школьного возраста, я безудержно радовалась, когда отец, вернувшись из очередной газетной командировки, говорил, что в выходной мы пойдем к Алексею Васильевичу. Это означало: мы – ура! – пойдем на Дачу Башкирцева, где еще сохранились очертания старинного барского дома, где тенистые аллеи обширного сада пахнут грибами и земляникой. И где незримо присутствует поэт Алексей Кольцов, живший здесь почти постоянно, чьи стихи вызывали у меня, тогдашней, странное чувство. Я вполне могла разреветься от фраз: «Соловьем залетным юность пролетела…» или «И с тех пор в хуторке уж никто не живет…»
Однажды случилось чудо: я увидела Кольцова. Увидела в конце аллеи высокого, стройного, белокурого человека в сюртуке и с каким-то томиком в руках. Человек-видение сделал жест, как будто перекрестил аллею, нас, бредущих по ней, старый дом, и исчез - будто его и не было. Уже возвратившись обратно, я рассказала отцу о своем видении. «Игра детского воображения», — заявил он. Но я до сих пор убеждена, что видела именно Алексея Кольцова.
Дача Башкирцева..
Потом, когда «аномальные явления» стали восприниматься серьезно, я узнала, что один из воронежских ученых сделал старым фотоаппаратом снимки пейзажей, казавшихся пустынными, но допотопная фототехника запечатлела солдата в каске и молодую женщину с ребенком на руках. И я подумала: а может, детское зрение способно видеть то, что не доступно взрослым глазам?
Я до сих пор убеждена: Пушкин и Лермонтов, Бунин и Кольцов все еще живут рядом с нами. И будут жить, спасая нас от нас же самих, до тех пор, пока мы храним Михайловское и Ясную Поляну. В этом же ряду должна стоять и Дача Башкирцева, ибо она – единственное не только в Воронежской области, но и в стране кольцовское место…
Лично я в пору девических грез воспринимала Дачу как беззаветную историю любви Кольцова и Вареньки Огарковой. В поместье Башкирцева они рассмотрели друг друга. О том, как развивалась их история любви, — чуть ниже. А пока поговорим о самом Башкирцеве.
Фактически Иван Сергеевич был одним из самых богатых воронежских купцов, владел магазинами и суконной фабрикой. Короче, он был настолько богат, что мог себе позволить содержать целый ансамбль песельников и балалаечников, развлекавших его в поместье.
С Алексеем Кольцовым их связывали родственные узы: Иван Сергеевич был женат на сестре поэта, красавице Марии, которая умерла в 26 лет от холеры. Жестоко горюя о потере супруги, Башкирцев обратил внимание на Алексея, который не только характером, но и внешне был похож на сестру. Поддерживал Башкирцев и отношения с воронежским купцом Лебедевым ради его шестнадцатилетней жены Вареньки. Она прекрасно пела и танцевала, и лучшей примадонны для своей домашней труппы в Воронеже Башкирцеву было не найти.
Башкирцев увез Кольцова в свое имение в 1834 году. Здесь и состоялся праздник с фейерверками, с ослепительной Варенькой, танцевавшей в накинутом на плечи ажурном платке и не обращавшей внимания на полные ненависти и злобы глаза престарелого супруга.
Верится: как раз в те минуты в душе и сердце Кольцова и родились стихи «Ах, зачем меня силой выдали за немилого мужа старого…» Он сравнивал Вареньку со звездой, которая приводит то в умиленье, то в восторг и исступленье, порою в горькую печаль. «А мне ее, погибшую, все жаль…»
Какой же она была не в стихах, а в жизни? Если честно, то, прочитав роман очень мною уважаемого писателя Владимира Кораблинова «Жизнь Кольцова», не получила полного представления о том, кем была для Кольцова Варенька. Впрочем, она была, наверное, для Кольцова тем же, чем Анна Керн для Пушкина. Но ведь Анне посвящено лишь «Я помню чудное мгновенье», а с именем Вареньки связаны и «Не шуми ты, рожь», и «Очи, очи голубые» и «Обойми, поцелуй», и другие стихи, положенные впоследствии на музыку Мусоргским и Римским-Корсаковым, Булаховым и Гурилевым.
Итак, Варвара Огаркова. Замуж она вышла в 16 лет под нажимом родственников, пребывавших в непоколебимой уверенности, что суженый хоть лицом и стар, но мошной крепок, а с лица воду не пить… Потом Варя стала Лебедевой.
Судя по высказываниям современников, за Варенькой волочился весь Воронеж. Из всех описаний внешнего облика Вареньки я верю лишь тому, что оставил сам Кольцов: «Что это за женщина! Чудо! Брюнетка, стройна до невероятности, умна, образованна порядочно, много читала, думала, кипела в страстях. Голубые большие глаза, черные брови, тело – как мрамор. И меня она немного любит…»
Но недаром говорится: человеку за все приходится платить. Так и Вареньке пришлось расплачиваться и за брак по расчету, и за веселые загулы – черной молвой о себе, воротами, измазанными по старинному обычаю дегтем (так в провинциальной России клеймили блудниц). И унизительной нищетой, наступившей после смерти «немилого мужа старого», оказавшегося полным банкротом с кучей завещанных юной вдове долгов.
И остался у нее один свет в окне - Алешенька, в глазах которого светился ум необыкновенный. С той поры только на даче Башкирцева влюбленные могли забыть о тяжком, торгашеском мире, в котором они вынуждены были существовать. Сам Кольцов находился в таком же бедственном положении, как и Варенька, но Бог послал ему в друзья и родственники Ивана Башкирцева, который его и приютил.
И над дачей снова взошла звезда любви Кольцова к Вареньке. Кольцов понимал: без Вареньки ему не жить. Получилось в конце концов все не менее трагично. Не Кольцов оставил Вареньку, а она его, поступив в компаньонки к помещику (то же, что содержанка, наложница). «А все из-за того, что у меня нет денег ни гроша», — писал Кольцов Белинскому. Отъезд Вареньки оказался для Кольцова равнозначен смертному приговору. Чахотка овладела Кольцовым. В октябре 1842 года он тихо скончался. Было Алексею Васильевичу 33 года…
• • • • •
Вот и всё, наверное, или почти вс1, что помнят аллеи старинной усадьбы, известной всем семилукцам как Дача Башкирцева.
Районная газета «Семилукская жизнь» на протяжении многих лет возвращалась к ее судьбе, которую иначе, как плачевной, и не назовешь. Без конца идут разговоры о «реставрации», об установлении памятника Кольцову. Но пока дальше водружения на фасаде порядком обветшавшей доски, удостоверяющей факт пребывания в наших краях русского поэта, дело не пошло. Кстати, барельефный портрет Кольцова несколько лет назад исчез отсюда бесследно.
Что будет дальше с Дачей – сказать трудно. Проще, как мне кажется, ответить на вопрос: а зачем нам в пору свирепствующего кризиса тратить силы и деньги на полуразвалины, даже если они и освящены именами тех, кто составляет силу и славу нашей литературы?
Исчерпывающий ответ на этот вопрос я получила от своей знакомой учительницы истории: «Что такое лермонтовские Тарханы, пушкинские Михайловское и Болдино, толстовская Ясная Поляна? Эти и другие национальные святыни есть земные звезды, вокруг которых вращаются планеты наших сердец. И чем меньше таких «звезд», тем больше людей срываются со своих «орбит» в пустоту, во всякую чертовщину. Эти «звезды» должны светить всем!»
Сказано, возможно, чересчур образно, но верно. Повторюсь: не знаю, что ждет нашу Дачу… Но лишь бы не появился вокруг этого прекрасного уголка природы высокий забор с колючей проволокой и надпись: «Частная собственность, вход запрещен!»
Такого варианта я не приемлю, потому что у меня подрастает дочка, и я надеюсь, что мы с ней тоже когда-нибудь пойдем в гости к Алексею Васильевичу. И она тоже увидит в конце аллеи человека в сюртуке, как увидела я, учась то ли в пятом, то ли в шестом классе…
