Свет высокого слова

19.04.2011 09:25

Своей судьбой, своим сердцем и своим талантом Николай Коноплин, автор полутора десятков книг, был крепко связан с Воронежем. А журналистский опыт, приобретённый в «Коммуне», питал его творчество до самого конца жизни.

Имя в литературе | Журналистский опыт, приобретённый в «Коммуне», питал его творчество до самого конца жизни

Своей судьбой, своим сердцем и своим талантом Николай Коноплин был крепко связан с Воронежем. Паренёк с воронежской Гусиновки, он стал автором полутора десятков книг, изданных и в родном городе, и в Москве. Коноплин вошёл в русскую литературу как писатель своеобразного дарования, глубокого нравственного потенциала.

Писатель Николай Коноплин на книжной ярмарке. Воронеж, 1980 год.

Первой писательской публикацией Николая Коноплина стала критическая статья, опубликованная в 1941 году в альманахе «Литературный Воронеж». Ее автору исполнилось тогда всего девятнадцать лет, и он был студентом Воронежского пединститута.

В сорок втором Николай Коноплин, уйдя из института, работал на авиамоторном заводе. Когда немцы стали подступать к Воронежу, будущий писатель уходит добровольцем в народное ополчение. Попав под бомбежку, был тяжело ранен. Отправленный в тыл Коноплин стал помполитом машинно-тракторной станции невдалеке от Добринки.

В сорок четвертом возвратился в Воронеж, где в то время, по его словам, «с улицы на улицу можно было свободно пройти сквозь разбитые стены». Работая в одном из стройуправлений, восстанавливал разрушенный войной завод имени Ф.Э. Дзержинского. И – продолжал писать.

Уже в следующем, победном сорок пятом, году его пригласили на работу в редакцию воронежской «Коммуны». Сначала определили в промышленный отдел, потом – в сельскохозяйственный. Но пристрастие Коноплина к литературе не осталось незамеченным: его перевели в отдел культуры.

Больше четверти века отдал будущий писатель газетной работе. Через журналистику он входил в русскую литературу. Многочисленные поездки по области, встречи с людьми.… Это же был такой богатый, такой щедрый материал для человека, владеющего словом, умеющего размышлять, сравнивать, обобщать.

В молодости он писал стихи. И даже публиковал их. Но быстро понял, что только в прозе может полностью раскрыться как литератор.

Первый свой рассказ «Аннушка» Коноплин напечатал в «Литературном Воронеже» в 1949 году. Там же появились рассказы «Гори, зорька!», «Первая любовь», «В Прудках». Опубликованная в том же альманахе повесть «Что такое весна» в 1951 году была выпущена отельным изданием в Воронежском книжном издательстве. А через два года с творчеством Коноплина познакомился и всесоюзный читатель: три его рассказа, один за другим, появились в столичном молодежном журнале «Смена».

Более того, один из рассказов, «Никита-музыкант», позволил его автору стать победителем журнального конкурса.

В 1951 году журналистская работа в «Коммуне» свела Коноплина с Александром Трифоновичем Твардовским: ему поручили сопровождать известного поэта в предвыборной поездке по сельским районам области. И в душе молодого литератора, и в его мировоззрении, миропонимании, в служении Слову эти встречи оставили неизгладимый след.

С Николаем Тихоновичем Коноплиным я познакомился в начале 70-х, когда он уже работал в бюро пропаганды художественной литературы, а затем заведующим литературной консультацией писательской организации. Сразу увидел в нем человека, который остается самим собой при любых жизненных обстоятельствах и ситуациях. Он принадлежал к числу людей, которые не могут лукавить, не пойдут на сделку с совестью. Тем более – в творчестве.

Не раз слышал от него и о второй встрече с Твардовским – в 1952 году, в дни работы Всесоюзного совещания молодых писателей.

Твардовский, к тому времени уже главный редактор «Нового мира», узнал его, вспомнил о совместных поездках по воронежским селам. Упрекнул Коноплина за то, что тот ни разу не сказал ему о своей литературной работе и предложил, когда напишется что-то новое, обязательно показать.

Сколько авторов сочли бы такое предложение за счастье и немедленно бы им воспользовались! Но вот что пишет об этом сам Николай Тихонович в своей книге «Счет времени»:

«Много раз после той встречи я тянулся к телефонной трубке, но потом отдергивал руку: нет, не время. Нужно сделать, можно сделать лучше. А Александр Трифонович умер. Даже если бы поругал, эка беда! Ведь это бы сделал не кто-нибудь, а Он…»

Поэт Егор Исаев в предисловии к книге Николая Коноплина «Цвета времени» вспоминает о другом очень похожем случае. Федор Панферов, в ту пору главный редактор журнала «Октябрь», познакомился с рукописью молодого Коноплина. Пригласил его к себе в редакцию и, усадив за свой редакторский стол, предложил доработать текст. Даже диван предоставил для ночлега! А Коноплин через два дня… сбежал. Панферов, узнав об этом, сказал: мол, от таланта не сбежишь.

Рассказывая об этом, Исаев пишет, что Коноплину «зачастую сопутствует неуверенность, а точнее, стеснительность». Хорошо зная Николая Тихоновича, осмелюсь сказать, что Егор Александрович не совсем прав. Оба эти случая говорят о другом: о том, что у писателя Николая Коноплина было врожденное чувство ответственности за Слово, высочайшая требовательность к себе. А вот скромность… Скромность была. У некоторых людей скромности нередко сопутствует и стеснительность.

Но у Коноплина скромность оказалась какой-то своей, коноплинской. «Увы, слишком поздно мы осознаем, что в жизни ничего не повторяется, не дарится второй раз. Ни утро, ни закат, ни то Слово…» – писал он в книге «Счет времени».

Его скромность шла, видимо, от понимания того, что литература началась не с тебя и что до ее самых высоких вершин пока еще, может быть, никто и не добрался. Но к ним надо идти!

Писатель не выносил ложной многозначительности в людях. Кажется, совсем не случайно, в повести «Счет времени», говоря о дождях, он пишет: «Это очень правильно, что дожди шли и идут. Беспощадно смывают они все наносное в этом мире. Грязь с домов. Пыль с деревьев. Ложную многозначительность с людей».

Он и сам был простым, неподдельным человеком – такими и бывают подлинные интеллигенты.

Это Николаю Коноплину принадлежит важная мысль, высказанная им в книге «Бесконечная величина»:

«Очень необходимо Первоначальное Накопление всему и всем в этом мире, желающим обрести свое «я». А затем и сказать что-то свое, новое….Водопад, прежде чем белопенно рвануться с обрыва и рассыпаться радужными брызгами в воздухе, долго был рекой и вбирал в себя все попутные ручейки».

И он всю жизнь накапливал в себе знание ценностей, созданных человечеством. «Только воздух вдохновения, Вечности дает дыхание настоящему жизненному подвигу – большому или малому. Даже такому, о котором, может быть, никто не узнает», – писал он.

Рассказывая об одной из своих бесед с поэтом Алексеем Прасоловым, писатель заметил: «Иные нынешние даже козыряют тем, что только «прямо от станка» или «от поля» шагнули в литературу. И, считая себя знатоками жизни, больше пишут, чем познают».

Помню, как в 1981 году мы, в редакции «Подъема», намучились, отстаивая перед цензурой публикацию в журнале повести Коноплина «Бесконечная Величина». В этом произведении почти каждой его лирической или пейзажной новеллке предшествуют стихи.

Авторов он не указывал – ведь это, по сути, были не эпиграфы, а поэтические строки, естественным образом вплетенные в ткань его прозы. А цензор требовал: «Укажите авторов!» Разумеется, он, цензор, этих стихов не знал, не понимал, да и не мог понять сложных ассоциативных поэтических образов. Авторов некоторых поэтических строк даже сам Николай Тихонович, по его словам, не помнил. Может, и в самом деле не помнил, а может – не хотел раскрывать их, желая максимально спасти публикацию: ведь хорошо было известно, что некоторые имена были, мягко говоря, не слишком жалуемы цензурой.

Так это или не так, но выход номера катастрофически задерживался. Хоть и не по вине редакции и автора, но это же ЧП! Кое-что нам так и не удалось отстоять. Но эти вынужденные потери восстановлены позднее в книжных изданиях.

А поэтов, которых Коноплин любил, он «указал» сам, признаваясь в одной из книг, что «вырастил – в сердце, свое – и пушкинских «Бесов», и лермонтовского «Пророка», стихи И. Бунина, А. Вознесенского, Б. Пастернака, Б. Корнилова и другие…»

Критики не раз отмечали, что повести «Счет времени», «Цвета времени» и «Бесконечная Величина», составляющие единую трилогию, «несколько выбиваются из привычного круга его прежних произведений» (В. Лободов). Некоторые указывали и на то, что художественная форма этих повестей определенным образом перекликается с поздним Валентином Катаевым. При этом никто и никогда не смог отрицать, что у Николая Коноплина – свои подходы к освоению как художественной формы, так и многосложностей мира. И то органичное соединение поэтического видения темы и глубины психологического анализа, которого ждали от него после появления первых книг, в трилогии нашло свое талантливое воплощение.

В книгах Николая Коноплина много света. У него светится гриб: «…всмотрелся, пощупал; ничего особенного. Но – светит». У него «…река начинала играть на перекатах ярким светом, словно живая». Снег у него на зимнего Николу «становится каким-то небывало хрустким и даже светящимся».

Он и сам был светлым человеком. И все-таки света писателю – как будто не хватало. Он искал его снова и снова. Об одном из его произведений в печати так и сказано: «Повесть Н. Коноплина – это поиск реальных источников света…» (С. Риммар).

Он отличался и своей добротой. Собственно говоря, свет и добро в нем были чем-то единым. Видимо, «светлый» и «добрый», если речь идет о хорошем человеке, в определенной степени – синонимы.

Николай Тихонович запомнился мне внешне спокойным человеком. Но его спокойствие было, я бы сказал, сосредоточенным на истине и справедливости. Отстаивая их, он мог в любую минуту буквально взорваться, стать неузнаваемым. Приходилось слышать от знакомых москвичей, как он, хлопнув дверью, покинул одно из заседаний в столице, на котором «одобрялось» решение властей о выдворении из страны Александра Солженицына.

При этом отношения почти со всеми писателями у него были ровные. Порядочный во всех смыслах человек, он дружил не со многими, но выбирал друзей навсегда. И становится понятно, почему известный журналист и не менее известный государственный деятель Борис Стукалин, которого еще в молодости свела с Коноплиным газетная стезя, называл его «одним из самых близких моему сердцу людей».

…Бесконечной Величиной Николай Коноплин считал человека. Писатель и сам стал таким – бесконечным: «Мой мир растает, угаснет… Но останется Слово. Мое и обо мне, и о тех, кто жил со мной. Ибо человек превращается в Слово. И уж оно-то, хочу в это верить, бессмертно…»

Завтра Николаю Коноплину, доживи он до этого дня, исполнилось бы 90 лет.