Культура
Вячеслав Дёгтев. Хоть кричи
01.06.2007 00:00
«Со мною случилась беда. Месяц назад получила получку – как всегда, свою и Виктора. Вышла толстенькая такая пачка денег. Несла по сласарному цеху, и многие мужики, особенно пьющие, провожали шутками, а я огрызалась: нечего чужое считать. В сумке у меня оторвана подкладка, получился потайной карман – туда я деньги и положила. Иду после второй смены – вечер как вечер. Луна светит. Где-то собака воет. Пьяные попадаются. Но я их – ты же знаешь – не очень-то боюсь. Подхожу к подъезду – темно. Опять, думаю, лампочку вывернули – хулиганьё... Вхожу. Тут мне зажимают рот – рука от пота солоноватая, – и боком чувствую острый железный клин. «Тиш-ша! – над ухом. – А то – запорю!» И начинает...
Со мною случилась беда. Месяц назад получила получку – как всегда, свою и Виктора. Вышла толстенькая такая пачка денег. Несла по сласарному цеху, и многие мужики, особенно пьющие, провожали шутками, а я огрызалась: нечего чужое считать. В сумке у меня оторвана подкладка, получился потайной карман – туда я деньги и положила. Иду после второй смены – вечер как вечер. Луна светит. Где-то собака воет. Пьяные попадаются. Но я их – ты же знаешь – не очень-то боюсь. Подхожу к подъезду – темно. Опять, думаю, лампочку вывернули – хулиганьё... Вхожу. Тут мне зажимают рот – рука от пота солоноватая, – и боком чувствую острый железный клин.
«Тиш-ша! – над ухом. – А то – запорю!»
И начинает... Ну, что Витька изредка и кое-как. Представляешь – в темноте, в подъезде и под ножом! Это настолько казалось ужасным, настолько диким, что даже не страшно было. А – удивительно! Себя не помнила, словно со стороны наблюдала. Вроде как в кино или во сне. В кошмарном! Очнулась, когда прямо прострелило... Такого со мной никогда не бывало – чтобы до крика! И чтобы ноги не держали...
«Тиш-ша! Что ты, дура!»
Бандит тоже сделался как пьяный. Вяло содрал с пальца обручальное кольцо – я не сопротивлялась, – кулон из-за пазухи вынул, серёжки снял (он знал, где у меня что!) – стал шарить в сумке, но денег не нашёл. Тут хлопнула дверь, и он выскочил на улицу. А я долго сидела прямо на ступеньках – в трансе. Было как в детстве, когда втихаря варенья наешься... И страшно, и радостно. То ли смех нервный бил, то ли рыдания судорожные колотили. Прямо умом тронулась.
Помнишь, спрашивала: что держишься за мужа? Его гоняют по свету – и ты за ним. Ты сказала, что и в обозе поедешь, как солдатские жёны раньше. Все мужики одинаковые – я возразила. А ты засмеялась... Теперь понимаю, почему засмеялась. Я бы тоже на обоз согласилась.
Прямо помрачнение какое-то. Дней пять снился мне тот мужик. Ненавидела себя, злилась, но млела от его чудесной силы. И ничего не могла с собой поделать.... Просыпалась среди ночи с мокрым лицом. За что, скрипела зубами, это наказание? Жила бы себе и жила, как раньше – в потёмках. А рядом это чмо губастое пузыри пускает. Пос-ты-лый!
В общем, помучилась-покрутилась, пошла к врачу. Смотрю, сидит девчонка молоденькая, рыжая, смешливая. Ободрилась и все ей рассказала. Всё-всё, без утайки, как будто тебе. Кстати, её тоже Галиной зовут. Выслушала она и говорит:
«Попробуй точно так же с мужем» – «То есть – как?..» – «А вот в темноте, в подъезде и с ножом. Давай пробуй. Потом расскажешь». А у самой в глазах черти горох молотят. Начала я уговаривать своего тюленя. Да разве его вечером от телевизора оторвёшь? Отмахивается: мол, ошалела баба. Стала я ему врать, что, де, ученые так советуют. Бесполезно. На смех поднял. Белье грязное, упрекал, посуда немытая, свитер уже год довязать не можешь... Посулила исправиться – тогда только и раскачался.
Всё было как должно. Ночь. Темень. Подъезд. На лице
– маска. В руке тесак. И ни-ка-ко-го тол-ку!
Разревелась, сказала в сердцах: эх, ты! ни воровать заставить, ни охранять поставить! чмо да и только! Он прямо с лица спал – даже в темноте стало заметно. Стоит с чулком и с ножиком...
Наутро Галке рассказала. Та призадумалась. Потом говорит: «Есть еще один испытанный способ. Была у тебя первая, самая первая, самая сильная любовь? Когда топиться хотелось?» Я сразу-то и не вспомнила. А потом... «Как же, говорю, – была. Была-а, только как давно это все...»
– «Надо встретиться. Может, там...»
Отыскала я Валеркин телефон. Помнишь, в восьмом классе под окнами свистел. Кучерявый такой, ты его ещё «Баранчиком» называла... Позвонила. Не забыл, говорю, такую? Обрадовался. Не забыл, отвечает, как же... Напросилась в гости. Приезжай, приглашает, буду ждать. С нетерпением.
И вот сижу вечером, привожу лицо в порядок, перед тем, как к Валерке идти – мой на диване лежит, телевизор мерцает, ребята уроки делают, шепчутся о чем-то, хихикают, какие-то у них уже секреты, спокойно так в доме, уютно – собираюсь, значит, и что-то тошно вдруг сделалось. Куда иду? Ради чего? Сбесилась баба на четвертом десятке. А мой-то тюлень лежит себе, посапывает, пузо отвалил, и, похоже, ни сном ни духом, даже когда сказала, что на всю ночь ухожу, кого-то там подменять, сейчас уже не помню, что придумала. «Иди. Надо, значит, надо». И так мне обидно от этого стало. Хоть бы приревновал. Заподозрил чего. Хотя, что ему ревновать и подозревать? За всю совместную жизнь ни разу даже повода не дала. Никого, кроме мужа... Не оценил. Твой-то к тебе до сих пор неравнодушен. Не то что это чмо, которое мне досталось. В общем, опять разозлилась на мужа и с легким сердцем ушла к Валерке. Встретились. Подрастерял он шевелюру. Разведен. Жизнь, говорит, не получилась. Одну тебя, говорит, любил, одну тебя искал. Только вчера, говорит, это понял, когда позвонила. Вот оно – счастье, сердце ему подсказало. В общем, как он говорит, – фатум...
Выпили, поболтали, повспоминали. И всю ночь он у меня на груди проплакал: жизнь, мол, разбитая, а бабы, мол, стервы... Хорошо, думаю, что пятнадцать лет назад развело-растащило нас. Дома у меня одно чудо перед телевизором лежит, пузо отклячило, и тут не лучше.
Наутро прихожу к Галке. Так и так, рассказываю, а сама реву белугой. Она говорит: «Да-а, тяжелый случай. Не знаю, как и помочь... Надо искать того мужика. Или дальше терпеть...» – «Не хочу терпеть. Буду искать. Хоть взглянуть на него». В общем, истерика случилась. Галка отпаивала валерьянкой. «Что делать-то? – спрашиваю. – Где искать? Не давать же объявление в газету». – «А хоть бы и дать... Но я думаю, до этого не дойдет. Давай рассуждать логично. Грабитель знал, что ты получила две зарплаты. Знал, когда пойдешь домой. Знал, где живешь. И главное, не грабить стал, а... Что это значит?» – «Что?» – «А это значит, что он с тобой хорошо знаком, все про тебя знает, и ты, похоже, нравишься ему. Нужно искать на своей работе...»
Вышла я от нее как из бани. До чего всё просто! Стала голову ломать: кто? Петрович? Староват. Хотя... Раза два, кажется, шутил на счет старого коня... Зеленин? Труслив. Ему бы только анекдоты сальные рассказывать. Губарев? Фу, урод! Но подошла. Завела разговор. Недавно, мол, пытались ограбить. «Да? Что ты говоришь!» – на лице неподдельное возмущение. «Но деньги не нашли. Они у меня в сумочке, за подкладкой, в потайном кармашке...» Не среагировал. Так и продолжал притирать фланец, сантехник несчастный! Ну и слава Богу – не он. Уж очень страшен. Может, Татаринов? Электрик. Красавец. Но от него изоляцией за версту несет.
А по выходным – духами. Как баба, в самом деле... От того по-другому пахло. Мужчиной. Силой. От одного воспоминания голова кружится начинает. Хожу по слесарному цеху, принюхиваюсь, все равно как гончая какая-нибудь. Может, Татищев? «Знаешь, Татищев, недавно меня чуть не ограбили...» Нет, тоже не то. Так и не проснулся. Куда ему! Но кто же тогда! Кто!
Тома долго сидела, вперившись в тёмное окно, слушая, как умиротворённо гудят котлы, как поёт что-то заунывное замурованное в них голубое газовое пламя, потом грустно вздохнула и решила заканчивать письмо – пора было собираться домой.
«Вот так и живу последний месяц, дорогая сестренка. Ни два, ни полтора, ни девка, ни вдова. На Витьку и глаза не глядели бы, на постылого. Хотя понимаю, что нехорошо это. Ведь он отец моих детей. Они так на него похожи. Особенно Славик. А вот не могу себя перебороть. Что делать, посоветуй».
Покусав ручку, приписала:
«А пока остаюсь. У родителей в деревне всё по-старому. Корову они продали. Свинья опоросилась: четыре кабанчика и пять свинок. Картошку выкопали. Хорошая уродилась. Почти вся с кулак. Вот и все. Обнимай за меня племянниц и своего. Эх, завидую я тебе. Поверь, впервые.
Твоя несчастливая сестра Тома».
Перечитав, опять вздохнула, вычеркнула слово «несчастливая», заклеила конверт, рассеянно повернулась к тёмному окну – там стеной стояли чёрные осенние потёмки.. Смена что-то задерживалась. Потянулась к конверту, повертела его, обвела адрес, фамилию сестры, свой обратный. Смена не шла. Может, случилось что? Вынула тушь, подкрасила ресницы. Смены все не было. Да что это такое, в самом-то деле?
Наконец сменщица прибежала, красная, растрепанная, с ошалелыми глазами.
– Извини! – защебетала. – Детей уложила, собралась идти, а мой – давай да давай... – щебетала, охорашиваясь перед зеркалом, и была похожа на отряхивающуюся курицу. – Ну куда от него...
А Томе захотелось ударить её по пухлым красным губам: «Заткнись!» – ей так хотелось, так распирало это желание,до мути в голове, и в то же время было стыдно, стыдно, стыдно такого желания – дикого, необузданного, страшного, – до скрипа зубов.
– Ты чего, Том?
– Ничего. Пошла я. Голова болит.
Голова в самом деле вдруг разболелась. Настроение было испорчено. Ну кто её тянул за язык со своим мужем!..
Бросив в ящик письмо, Тома медленно брела ночными мокрыми улицами, уныло переставляя ноги, и даже деньги – толстенькая пачка в сумке, а потайном кармане, за подкладкой, – не радовали. Раньше в день получки поднималось настроение – представляла, сколько всего и всякого накупит завтра, видела, как будут сиять глаза у сыновей – голубым бархатом! – сегодня же... А-а-а!
Вошла в тёмный подъезд. «Опять лампочку!..» – чертыхнулась. И тут ей зажали рот. Рука солоноватая от пота. В бок уперлось железо.
– Тиш-ша! А то – запорю!
Куда что делось! Вырвалась. Охнула. Вспорхнула на шею.
– Я так долго тебя...
Но в этот раз он ее просто ограбил.
Все у неё оборвалось, когда за ним хлопнула дверь. С глаз будто пелена свалилась. Она словно очнулась. И ужаснулась. Ка-а-кие люди!.. А сама-то?! Развратная! Так тебе и надо, бесстыднице! О-о-о! – от стыда и обиды на себя чуть не взвыла.
Поднялась домой. На ватных ногах. С опустошённой, скукоженной душой. Тихонько открыла дверь. Вошла.
– Тиш-ша! А то – запорю! – услышала из ванной. То репетировал муж. Милый, смешной тюлень!
Теплое, нежное шевельнулось в груди к этому родному толстяку, добродушному и неуклюжему. Она гадкая, гадкая, а он... Муж был в трусах, на лице – чулок, в руках – кухонный ножик. Он сейчас особенно похож на старшего сына Славика, когда тот сердится... В ней словно стало распускаться что-то.
Как она могла – при таком муже... Он у неё... он – лучше всех! Теплая, мощная волна захлестнула ее, сжав горло.
– Тиш-ша!..
Ну же, ласковый мой, ну! Вздрогнула, удивилась, замерла – в предчувствии чуда.
Гос-по-ди!
