Культура
Юбилей. Его книги вышли из войны
23.08.2005 00:00
Своей пятидесятишестилетней привычке начинать день за письменным столом и засиживаться за работой до третьих петухов, писатель и журналист Владимир Евтушенко не изменяет и в восемьдесят лет. И сегодня в его кабинете горит настольная лампа, а в уголке притулилась старенькая пишущая машинка «Москва» с недопечатанным листком бумаги. «Это даже не привычка, – уточняет Владимир Яковлевич, – а скорее всего, то, что принято называть образ жизни. Помню, наш...
Своей пятидесятишестилетней привычке начинать день за письменным столом и засиживаться за работой до третьих петухов, писатель и журналист Владимир Евтушенко не изменяет и в восемьдесят лет. И сегодня в его кабинете горит настольная лампа, а в уголке притулилась старенькая пишущая машинка «Москва» с недопечатанным листком бумаги.
– Это даже не привычка, – уточняет Владимир Яковлевич, – а, скорее всего то, что принято называть образ жизни. Помню, наш выдающийся прозаик Гавриил Николаевич Троепольский, который в свое время давал мне рекомендацию в члены Союза писателей СССР, с какой-то обреченностью заметил: «Мы, люди пишущие, никогда не бываем свободны от своей профессии. Это как крест, который нам судьбой наречено нести до последних дней». Точнее, думаю, о писательстве и не скажешь.
– Владимир Яковлевич, совсем недавно в «Библиотеке газеты «Коммуна» вышел ваш новый сборник документальных повестей и рассказов «Тропа разведчиков». Знаю, что на подходе еще одна книга, где будут напечатаны ранее не публиковавшиеся документальные военные повести. Ну а есть что-то до сих пор неосуществленное, что постоянно вас гложет: отложи все и напиши, ибо кроме тебя никто подобное не создаст?
– Каюсь, есть! Давно собираюсь написать – не знаю что: повесть ли, роман – о своих родителях. Хотя вещь должна быть куда шире: о том неповторимом времени – 20-х-30-х годах, – когда в корне менялись устои крестьянской жизни. О силе и широте душевной русского народа. Память моя хранит такие подробности, детали быта, человеческих отношений, которые уже безвозвратно ушли из нашей жизни. Вот только одна деталь.
Отец мой, Яков Сергеевич, был человек необыкновенной физической силы. Как-то в наше Белогорье, которое славилось своей ярмаркой, забрели бродячие артисты – цыгане. Были с ними медведь и медведица. Поздно вечером – кругом темень – отец возвращался домой. У клуба его кто-то схватил огромной лапой с когтями за грудь. Отец, не долго думая, кулак ему что есть мочи в пасть и всадил. И так продержался до той поры, пока цыган не прибежал. «Ну и силища у тебя, Яков Сергеевич, – все повторял и повторял он, – ты на медведя можешь с одной рогатиной идти». Этот случай произошел еще до войны. А когда началась Великая Отечественная, то сначала отец ушел на фронт, а в марте сорок третьего и я.
– Вам было всего-навсего семнадцать с половиной, когда вместе с односельчанами Леней Фоменко, Яковом Шендриковым, Лешей Руденко добровольцами ушли на фронт. Ваша собственная биография, как и биография страны, раскололась на две неравные части: до войны, и война – окопы, атаки, разведка, разминирование… Неимоверный груз лег на ребячьи плечи.
– Вообще-то я и в ту пору уже был рослый и, как говорили, статью отличался (смеется). А вообще, каждый день, прожитый на войне, – это как подарок судьбы. Об одном дне на фронте можно написать не то что повесть или рассказ, а целый роман. И не нужно описывать какие-то грандиозные батальные сцены, перемещения армий и дивизий, а просто рассказать об одном дне в судьбе взвода пехотинцев или разведчиков.
– Наш известный писатель-земляк, лауреат государственной премии России и тоже фронтовик Юрий Данилович Гончаров как-то сказал мне, что даже теперь, когда нет цензуры, не всегда у него находятся силы, чтобы поведать обо всех ужасах войны. «Вот поднялись во весь рост солдаты в атаку, опьяненные боем, бегут с криками «За Родину, за Сталина!». Кто-то тут же падает, сраженный пулей, кто-то продолжает свой бег… И вот я вижу, как осколком, словно лезвием, срезает голову бойцу. Голова уже лежит в пыли, истекая кровью, а обезглавленное туловище еще какие-то секунды продолжает бег, – рассказывал Гончаров. – До сих пор меня охватывает ужас от этих воспоминаний…»
– У войны свои законы. Под Ковелем в июне сорок четвертого меня порядком контузило. В общем, чудом остался жив. Меня и еще четверых саперов полностью завалило в землянке песком. Наш старшина, рязанский мужик, из тех, кто на камень станет и воду достанет, заметил, что из-под песка носки чьих-то сапог торчат. «Дак это ж Володьки Евтушенко чоботы сорок последнего размера!» – крикнул он. И меня откопали, вытащили из завала. Я как очумелый, ничего не соображаю, никак в себя не приду. Но показываю рукой, что там, где-то глубже под песком, еще четверо солдат. Начинают откапывать, а все бестолку, – песок со всех сторон так и валится, так и валится. А тут еще команда: «В наступление!». Что делать?
Старшина скомандовал идти вперед, надо было отражать атаку фашистов. Так и остались лежать где-то под Ковелем заживо погребенные четверо моих однополчан. Это теперь можно много рассуждать о нравственности, о взаимовыручке, но тогда, когда враг прет на тебя всей своей мощью, поступают и судят из другого свода законов. Об этом случае я, как и Юрий Данилович Гончаров, никогда не писал. Где-то в глубине души не дает мне покоя мысль: меня-то вызволили, а четверых моих друзей…
Знал я на войне и глубочайшее сострадание и помощь. Если б не медицинская сестричка хохлушечка Манечка, которая меня буквально вытащила с того света, когда я лежал раненый в госпитале, и у меня началась гангрена. Руку же ампутировать не дал, так и заявил хирургу: «Умру, но руку не дам!». Трое суток бредил, находился между жизнью и смертью, но все-таки выкарабкался. А Маруся ни на минуту от меня не отошла, когда очнулся и открыл глаза, она радостно всплеснула руками и вскрикнула: «Сержантик, чого ж вы так довго хворалы». И расцеловала меня.
Вот еще один не реализованный сюжет. В декабре сорок пятого, как мне казалось, покончили с войной я счеты, собственноручно поставив свой автограф на рейхстаге. Меня, в общем-то мальчишку, в ту пору демобилизовали вместе со стариками, теми, кому уже перевалило за сорок пять, так как у меня было два ранения и две контузии. Так что домой, в родное Белогорье, мы с отцом вернулись с фронта почти одновременно. А провожали меня из Германии в Россию ну в точности, как описано в рассказе у Андрея Платонова «Возвращение». Собирали пожитки, подарки чуть ли не всей частью. Первым делом, конечно, подарили часы трофейные, отходную затеяли, провожать пошли.
Мог ли тогда предположить, что выйдет срок, и буду ходить на службу в ту же самую редакцию, что когда-то ходил классик литературы двадцатого века Андрей Платонов и первые свои очерки и рассказы напечатаю в той же самой газете – в «Коммуне»?! Из Германии домой я вез три общих тетради со своими фронтовыми записями. Но сохранить их не удалось. Где-то под Брестом наш эшелон подорвала банда бендеровцев. Я в чем был, в том и выпрыгнул из окна вагона. А сами вагоны полетели с моста в воду.
– И, насколько знаю, было отложено вступление на писательскую стезю…
– На писательскую – да, а вот с журналистикой все обстояло иначе. В тракторную бригаду меня мой закадычный дружок Коля Головченко, который на тот момент работал бригадиром, брать наотрез отказался. «Медкомиссию ты не пройдешь! – отрезал он. – С четырьмя ранениями на тракторе делать нечего!» А ведь у меня еще довоенный механизаторский стаж. Все марки тракторов освоил – и НАТИ, и ХТЗ, и «Универсал». Что делать? За глаза, да и в глаза, звали меня Володька-чудак. Это за то, что мог тут же, прилюдно, частушки сочинить, пьеску накропать, сам в самодеятельных постановках участвовал, рисовал. В общем, странноватый парень. И подался я по части культуры, работы с молодежью.
В своей последней книге, изданной в «Библиотеке газеты «Коммуна», в документальном повествовании «Передний край после фронта» и рассказываю, как приходилось нам, комсомольцам той поры, разминировать поля, как создали свой культуротряд, как пешком исходили все села Подгоренского района со своими постановками, концертами. Врезался в память один курьезный случай той поры, который мог обернуться десятью годами лагерей. Заведующий избой-читальней Гриша Чекрыжов, отчаянный балалаечник и балагур, написал очередной лозунг «Слава товарищу Сталину!». Читаю раз, другой, третий. Ничего понять не могу. В слове «Сталин» вместо буквы «т» четко прописана «р». Говорю Гришке: «Ты что написал, грамотей?» Он весь аж затрясся. Мы тот лозунг тут же соскребли, бумагу сожгли, и я самолично переписал его без подсудной ошибки.
Тогдашний редактор районного «Большевика» Тимофей Федорович Титов вскоре стал меня привлекать к газете. Сначала я писал заметки, потом юморески, а когда появился мой рассказ «Мышеловка», то заметили и в Воронеже. С подачи Юрия Даниловича Гончарова напечатали его в альманахе «Литературный Воронеж». Вот с этой публикации и веду счет своему писательству.
– Владимир Яковлевич, ваши книги изданы гигантским тиражом – почти пять миллионов экземпляров. А самая любимая есть?
– Есть! Повесть «Гарусеновский летописец». Она о моих земляках, людях неимоверно талантливых, справедливых, добропорядочных. В моем селе жил и творил поэт и декабрист Кондратий Рылеев. В Острогожске в 1817 году размещался штаб Первой драгунской дивизии, а батарею Рылеева расквартировали в Белогорье. Здесь им много было написано. Наш земляк профессор А.В.Никитенко впоследствии так вспоминал о Рылееве: «В минуты сильного волнения или поэтического возбуждения глаза эти горели и точно искрились. Становилось жутко – столько было в них сосредоточенной силы и огня». Прототипом же героя повести «Гарусеновский летописец» стал наш местный краевед, учитель истории Тихон Васильевич Калашников, который и составил доскональную летопись Белогорья. Много в его рукописи было страниц, посвященных пребыванию в Острогожском уезде К.Ф.Рылеева. К сожалению, эта рукописная книга безвозвратно утеряна.
– Редактором «Коммуны» вы стали в 1965 году. И почти четверть века были «у руля» областной газеты. Находились остряки, которые шутили, что, дескать, «Коммуна» – это филиал Союза писателей РСФСР…
– Что ж тут плохого, когда большинство воронежских литераторов прошли школу «Коммуны»?! Даже Николай Алексеевич Задонский, профессиональные интересы которого лежали далеко от современности – Россия семнадцатого-восемнадцатого веков – в годы войны стал собственным корреспондентом «Коммуны». А позднее у нас сложилась «первичка» Союза писателей, в которую входили документалист и поэт Михаил Тимошечкин, прозаик Петр Чалый, поэт Олег Шевченко, драматург и юморист Владимир Котенко. Ну и я, конечно. Да и очеркистами «Коммуна» всегда славилась. Помню, с каким интересом встретили читатели сборник очерков и рассказов Александра Казьмина «Белый донник». А документалистика Льва Суслова, Ивана Добринского, Вячеслава Дубинкина, Виктора Дьяченко, Вячеслава Лободова!
«Коммуна» всегда славилась своими «золотыми перьями». Традиция эта идет от великого Андрея Платонова. С той самой поры, когда и пошла наша «Коммуна».Виктор СИЛИН.
Фото Михаила ВЯЗОВОГО.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
Сегодня у известного воронежского писателя и журналиста Владимира Яковлевича Евтушенко – юбилей. Мы, «коммуновцы», от всей души поздравляем нашего старшего друга и коллегу с восьмидесятилетием. Здоровья вам, светлых дней и новых книг, дорогой Владимир Яковлевич!
